«Мы на два дня за яблоками» - прожили три недели. Хозяйка выставила золовку с одной банкой варенья и двадцатью рублями
Приехали «на два дня за яблоками» и прожили три недели: как хозяйка выставила родню одной банкой варенья
Золовка выгрузила в прихожую четвертый баул и бодро скомандовала:
- К чаю ничего нет, ставь тесто на пироги.
Надежда Егоровна даже полотенце опустить не успела. Дверь отворилась настежь без стука, с улицы потянуло бензиновой гарью из багажника, и в узкий коридор деревенского дома ввалились четверо. Следом за золовкой протиснулся ее муж Геннадий с надувным матрасом под мышкой, а за ним их взрослый сын Максим, уткнувшийся носом в светящийся экран телефона.
- Мы на два дня, Надюха! - объявила Тамара Кузьминична, сбрасывая туфли на половик. - Яблок набрать и помочь с закрутками.
Она прошла вперед:
- Толик жаловался, что антоновка гниет. Мы не чужие, добро не бросим.
Анатолий Кузьмич, вышедший из чулана с разводным ключом в руке, виновато моргнул и попытался слиться со стеной.
- Тамар... вы же вроде на следующие выходные собирались, - пробормотал он, глядя в пол.
- А мы отпуск перенесли! - отрезала сестра.
Она хозяйским шагом прошла в большую комнату и огляделась.
- Воздухом подышать, косточки погреть. Надька, ты чего встала?
Тамара сдвинула чужие коробки с комода:
- Максим с дороги голодный, Гена устал. Картошки нажарь, огурцов достань. Мы в зале ляжем. Твою швейную машинку я на веранду выставила.
Надежда Егоровна медленно вытерла руки о холщовый фартук. Внутри поднялась знакомая тяжелая волна, какую она помнила еще со службы бригадиром на заготовительном пункте райпо, когда в сезон сдачи сырья на склад пытались пропихнуть подмороженную клюкву под видом отборной.
- На веранде ночью сыро, - сказала Надежда Егоровна ровным голосом. - Я там спать не буду.
- Постели себе на сундуке в кухне, делов-то, - махнула рукой золовка.
Она распахнула створки чужого платяного шкафа и полезла внутрь.
- Нам в зале удобнее. У Гены спина, ему жесткий диван противопоказан.
Гости приехали всерьез и надолго. Четыре неподъемных баула, теплые куртки на вешалках, три упаковки магазинной туалетной бумаги и пятилитровая бадья подсолнечного масла ясно говорили о том, что родственники окопались здесь до конца бабьего лета.
К полудню Надежда Егоровна выставила на стол чугун с тушеной картошкой, миску квашеной капусты и хлеб. Гости смели всё за десять минут. Максим даже не поднял глаз от экрана, Геннадий звучно погладил живот и переместился на диван, а Тамара Кузьминична придирчиво осмотрела пустую посуду.
- А мяса чего не положила? - Тамара придирчиво осмотрела пустую миску. - В деревне живете, а стол пустой.
Она отодвинула тарелку:
- Курочку заруби к вечеру. Или свинину достань. Нам силы нужны, работать приехали.
- Раз приехали работать, берите ведра.
Надежда Егоровна поставила посреди кухни оцинкованную тару и вынесла из сеней деревянную лестницу.
- Антоновка осыпается. До дождя не снимем - всё пропадет.
Она указала в окно:
- Гена, бери лестницу. Начнешь с дальнего угла сада.
Геннадий Петрович моментально замер, словно его огрели пыльным мешком. Рука его сама собой потянулась к пояснице, лицо перекосило от тяжкого страдания.
- Ой... прихватило, - прохрипел он, сползая в подушки. - В дороге растрясло. Не то что лестницу, кружку не поднять. Толик, есть мазь?
- Максим, помоги отцу, - повернулась Надежда к племяннику.
Двадцатилетний парень лениво дернул плечом, не отрываясь от игры:
- Тут сеть не ловит вообще. Я ищу, где вышка добивает. В саду сыро, у меня кроссовки промокнут.
- Пусть ребенок отдохнет, он в институте переутомился!
Тамара Кузьминична заслонила сына собой.
- Мы с дороги. Завтра соберем. Компот свари, только сахарку не жалей.
Она кивнула на полку:
- И банку вишневого варенья открой к чаю.
Надежда Егоровна молча взяла два ведра и пошла в сад одна.
Два дня превратились в четыре, четыре - в неделю. Сценарий не менялся ни на йоту. На рассвете Надежда выходила собирать падалицу, пока не высохла роса. Чуть позже из дома раздавался требовательный голос золовки: «Надя, где оладьи?». Мужчины просыпались к полудню, садились на лавку под яблоней и вели неспешные разговоры, поплевывая шелухой от семечек прямо в свежесобранные ящики.
Анатолий Кузьмич трусливо прятался в дальнем сарае, делая вид, что чистит бензиновую пилу. Когда Надежда заходила туда за граблями, он только жалобно разводил руками:
- Ну Надь... Потерпи. Родная сестра всё-таки. Не со двора же гнать. Отдохнут и уедут.
- Они не уедут, пока в погребе картошка не кончится, - тихо отвечала Надежда Егоровна.
Геннадий Петрович демонстрировал чудеса телесной гибкости: стоило Надежде показаться на пороге с пустым ведром или лопатой, как он тут же валился на лавку, держась за крестец и жалобно охая. Однако стоило Анатолию на веранде щелкнуть крышкой банки с солеными груздями, как больной подскакивал со скоростью молодого зайца и первым оказывался у стола с большой ложкой наготове.
К началу второй недели Надежда решила провести первую пробу сил. Она просто перестала готовить сложные обеды. Сварила пустую пшенную кашу на воде, поставила кастрюлю на выключенную плиту, закрыла летнюю кухню на щеколду и ушла в дальний малинник полоть сорняки.
Расчет был простой: проголодаются - пойдут в сад, нарвут яблок, почистят картошки, включатся в работу.
Вернувшись из малинника ближе к полудню, Надежда Егоровна застала в доме настоящий разгром.
Тамара Кузьминична нашла запасной ключ от погреба, висевший за печной заслонкой. На сковороде шкворчали толстые куски свиной вырезки - стратегический запас Надежды, приготовленный на позднюю осень. На столе стояли три вскрытые трехлитровые банки: с маринованными томатами, лечо и клубничным пятиминутным вареньем. По полу тянулись липкие сладкие следы, а в раковине высилась гора жирных тарелок, сковородок и вилок.
- Ты где ходишь? - накинулась на нее золовка, шумно жуя. - Кашу свою собакам вылей! Мы с голоду чуть не опухли.
Она бросила вилку на стол:
- Пришлось самой в подпол лезть. Мясо жестковато, дольше мариновать надо. А сахара у тебя еле полмешка нашлось.
Геннадий Петрович, уплетая свинину за обе щеки, уже не вспоминал про больную поясницу. Он бодро орудовал вилкой, вылавливая соленые помидоры прямо из банки.
- Вырезка хорошая, - одобрил он басом. - С дымком. Завтра шашлык сделаем. Толик, ты дров наколи сухих, березовых.
Это был полный провал первой попытки. Стало только хуже: наглецы добрались до неприкосновенных запасов, превратив дом в бесплатный трактир с самообслуживанием за чужой счет.
Надежда Егоровна молча подошла к раковине, взяла губку, но тут же положила ее обратно. Взгляд ее упал на старую алюминиевую шумовку для варенья с тремя круглыми прорезями и загнутым крючком черенком, сиротливо лежавшую среди жирных вилок. Этой шумовкой еще ее мать снимала пенку с кипящих медных тазов.
Затем Надежда пошла в чулан, достала из ящика стола толстый канцелярский блокнот в коленкоровой обложке и затупленный химический карандаш. С этим блокнотом она пятнадцать сезонов принимала тонны ягод, грибов и яблок у населения, ведя строгий баланс до копейки и грамма. Если человека нельзя победить стыдом, его нужно победить его собственной жадностью.
Она вышла в сарай, пересчитала остаток березовых поленьев, заглянула в ларь с сахаром, где сиротливо белело дно после визита племянника, и сделала первую четкую запись на чистой странице.
Вечером семья собралась на веранде. Гости лениво допивали чай с остатками клубничного варенья.
Надежда Егоровна вышла к столу, держа в руках телефон и коленкоровый блокнот. Лицо ее выражало глубокую озабоченность и легкую досаду.
- Беда, - сказала она, садясь на краешек табурета. - Прямо не знаю, что и делать. Хоть плачь.
Тамара Кузьминична насторожилась:
- Что такое? Свет отключат?
- Хуже, - вздохнула Надежда.
Она положила руки на стол.
- Звонили со старого плодово-ягодного комбината. У них срочный заказ горит. До субботы принимают домашнее повидло из антоновки.
- Ну и пусть принимают, нам-то что? - фыркнул Геннадий, ковыряя спичкой в зубах.
- Так цена, Гена, - Надежда понизила голос. - Восемьсот рублей за трехлитровую банку. Наличными, под расчет на весах.
В комнате повисла мгновенная, звенящая тишина. Даже Максим оторвался от экрана и моргнул.
- Сколько? - переспросила Тамара Кузьминична, и глаза ее сузились, как у сытой кошки перед миской со сметаной. - Восемьсот? За банку яблочной жижи?
- За повидло по стандарту, - поправила Надежда Егоровна.
Она сделала пометку карандашом в блокноте.
- Без кожуры, протертое, с сахаром один к одному. Уваренное на дровяном костре.
Надежда перевернула страницу.
- В кастрюле на газу забракуют. Если всё переработать, банок шестьдесят выйдет.
Геннадий Петрович шевельнул губами, явно перемножая цифры в уме. Глаза его загорелись лихорадочным блеском:
- Это ж... сорок восемь тысяч? На ровном месте?
- Сорок восемь тысяч наличными, - вздохнула Надежда Егоровна. - Да где сил взять?
Она покачала головой.
- У меня руки ноют, Толя один не сдюжит. Придется Клаве звонить. Пусть с зятем забирают яблоки за полцены.
- Какая еще Клава?! - взвизгнула Тамара Кузьминична.
Она вскочила с места, опрокинув ложку.
- Чужой бабе наши деньги отдавать? Мы семья или кто? Сами всё сделаем!
- Да у вас же отдых, - кротко заметила Надежда. - Гена болеет, поясница...
- Ничего у него не болит! - рявкнула золовка на мужа. - Встал и пошел!
Она развернулась к сыну:
- Телефон на стол положи! Будешь яблоки крутить, пальцы тренированные!
- Мам, ну я не нанимался...
- Цыц! - отрезала мать. - Сорок восемь тысяч на дороге не валяются! На колеса пойдут.
Она повернулась к хозяйке:
- Надька, где выварки? Показывай фронт работ!
Надежда Егоровна аккуратно закрыла блокнот и спрятала химический карандаш в карман фартука. Ловушка захлопнулась с глухим стуком.
- Сахар я закажу в автолавке, два мешка.
Надежда убрала блокнот.
- Банки из подпола достать, вымыть и пропарить. Варить будем во дворе на кирпичах.
Утро началось на рассвете, когда над садом еще висел холодный туман.
Тамара Кузьминична лично подняла весь дом громогласным криком. Геннадий Петрович, на ходу застегивая мятую рубаху, был вытолкан во двор с тяжелым колуном в руках.
- Чего встал? - командовала золовка, завязывая платок. - Коли березу мельче! Огонь должен быть ровный.
Она толкнула сына в плечо:
- Максим, тащи ведра в сад! Всё подчистить, до единого яблока!
Надежда Егоровна вышла на крыльцо в чистом рабочем фартуке, держа в руках алюминиевую шумовку.
- Технология строгая, - объявила Надежда, глядя в блокнот. - Падалицу мыть в трех водах. Сердцевину вырезать насухо.
Она подняла шумовку:
- Крутить через мясорубку. Варить сорок минут, непрерывно помешивая. Брак пойдет за счет виновного.
- Слышали? - гаркнула Тамара на мужа и сына. - За работу!
Работа закипела с такой яростью, какой этот тихий участок не видел со дня основания деревни.
Геннадий Петрович, напрочь позабыв про радикулит, одышку и законный отпуск, махал тяжелым топором так, что березовые щепки летели через забор в огород соседки. С него градом катился едкий пот, рабочая рубаха промокла насквозь и липла к лопаткам, но стоило ему на секунду опереться на топорище и перевести дух, как из летней кухни вылетала взмыленная жена с половником наперевес:
- Куда встал?! Костер прогорает! Дров под выварку подкинь, восемьсот рублей банка сгорит к чертовой матери!
Максим сидел на низком табурете посреди двора и с остервенением крутил тугую ручку чугунной мясорубки. Перед ним высились шесть эмалированных ведер нарезанных яблок. Мышцы на его руках налились свинцом, ладони покрылись водянистыми мозолями, пальцы сводило судорогой. Когда парень попытался сунуть руку в карман за телефоном, мать коршуном налетела сзади, отвесила ему увесистый подзатыльник и спрятала аппарат в карман своего передника:
- Крути, кому сказано! Еще четыре ведра стоит! Тысяча шестьсот рублей в минуту теряем из-за твоих капризов!
Надежда Егоровна тем временем спокойно устроилась на веранде в плетеном кресле, попивая смородиновый чай. На коленях у нее лежал раскрытый коленкоровый блокнот. Время от времени она не спеша спускалась во двор, подходила к кипящему на кирпичах гигантскому чану, зачерпывала шумовкой густую янтарную массу и строго цокала языком:
- Жидковато, Тамара. Еще двадцать минут уваривать надо. Сахар весь всыпала?
- Весь мешок ушел! - кричала золовка из клубов дыма.
Она непрерывно орудовала деревянной лопатой, утирая пот закопченным рукавом.
- Хватит сахара?
- Еще полмешка надо, - Надежда сделала отметку карандашом.
Она посмотрела на выварку:
- И банок сорок штук из подпола поднять. Вымыть с содой и пропарить.
- Гена! - разносился по всей округе истошный вопль Тамары. - Бросай топор, лезь в погреб за тарой! Максим, мой банки!
Анатолий Кузьмич, наблюдая эту картину из-за угла дровяника, тихо прятал лицо в ладони и боялся даже громко вздохнуть. Жена проходила мимо него с царственным спокойствием.
К исходу вторых суток непрерывной варки двор напоминал поле тяжелого позиционного сражения.
Весь сад был вычищен до последней былинки. Ни одного яблока не осталось ни на раскидистых ветках, ни в густой траве. Земля под деревьями была выметена граблями до идеальной гладкости. Дрова лежали ровной, красивой поленницей под навесом. На длинном дощатом столе ровными шеренгами, укрытые старыми ватными одеялами, остывали трехлитровые банки с густым, темно-янтарным повидлом.
Гости были похожи на тени грешников, сбежавших из преисподней.
Геннадий Петрович сидел на ступеньке крыльца, не в силах разогнуть натруженную спину. Руки его мелко дрожали, лицо и шея были черными от сажи. Максим лежал на садовой скамейке пластом, глядя в темнеющее небо мутными, невидящими глазами, и даже не вспоминал про свои игры. Тамара Кузьминична, осипшая до шепота, с багровыми ожогами от пара на предплечьях, держалась за дверной косяк, но глаза ее все еще лихорадочно горели алчным огнем.
- Шестьдесят штук, Надька, - просипела Тамара, указывая на стол. - Закатали последнюю.
Она тяжело перевела дух:
- Когда машина приедет за товаром?
- Обещали быть на рассвете, к первой машине, - спокойно ответила Надежда Егоровна, тщательно вытирая алюминиевую шумовку чистой холстиной. - Идите мыться в баню и спать. Утром рассчитаемся полностью.
Тамара Кузьминична победно толкнула ногой мужа в бок:
- Слыхал, Гена? Завтра деньги на бочку. Сорок восемь тысяч. Не зря жилы тянули.
Ночь прошла в абсолютной, мертвой тишине. Никто не требовал полуночных оладий, не жарил свинину и не включал телевизор на полную мощность. Из комнаты гостей доносился лишь дружный, тяжелый храп трех смертельно вымотанных людей.
Пока гости спали без задних ног, Надежда Егоровна вместе с мужем аккуратно, без единого лишнего звука перенесли все шестьдесят остывших банок в прохладный подпол и навесили на крышку тяжелый амбарный замок.
Утром Надежда Егоровна уже сидела за чистым столом на летней кухне.
Перед ней лежал раскрытый коленкоровый блокнот и остро заточенный химический карандаш. Рядом стояла одна-единственная трехлитровая банка повидла, сияющая чистым стеклом в лучах восходящего солнца.
Едва взошло солнце, на кухню ввалилась Тамара. Она уже натянула парадную кофту, пригладила мокрые волосы и нетерпеливо потирала огрубевшие ладони. Следом, волоча ноги, втянулись Геннадий и Максим.
- Ну? Где машина? - с порога выпалила золовка, озираясь по сторонам. - Где приемщик? Кому сдавать? Давай деньги!
Надежда Егоровна чинно сложила руки на столе и пододвинула к себе блокнот.
- Приемку партии провела лично, - произнесла Надежда. - Брак отсутствует, цвет янтарный, примесей нет.
Она открыла блокнот.
- Шестьдесят банок по восемьсот рублей. К начислению ровно сорок восемь тысяч.
Тамара победно расправила плечи и победоносно взглянула на мужа:
- Вот! А ты ныл, что спина отвалится! Давай наличку, Надя. Нам еще на заправку заехать надо.
- Минуточку, - Надежда Егоровна не спеша перевернула страницу блокнота. Карандаш мерно застучал по бумаге. - Составляем акт взаиморасчета и закрытия ведомости. Читаю по пунктам, проверяйте каждую цифру.
В комнате стало тихо. Геннадий подозрительно нахмурился и переглянулся с сыном.
- Пункт первый, - зачитала Надежда. - Проживание на полном пансионе, три человека, почти три недели.
Она постучала карандашом:
- По пятьсот рублей с человека в сутки. Итого двадцать пять тысяч.
Тамара открыла рот, но воздух застрял у нее в горле. Лицо ее начало стремительно наливаться багровым цветом.
- Пункт второй, - продолжала Надежда. - Свинина из погреба, восемнадцать килограммов, - десять тысяч восемьсот рублей.
Она скользнула взглядом по строкам:
- Три банки томатов, лечо и клубничное варенье - еще три тысячи триста.
- Ты... ты чего городишь?! - взвизгнула Тамара, хватаясь за край стола. - Какое лечо?! Мы же к родному брату приехали! Мы родня!
- Пункт третий: сырье, - повысила голос Надежда. - Два мешка сахара - шесть тысяч. Баллон газа - тысяча четыреста.
Она перевела карандаш на нижнюю строку:
- Крышки и амортизация инструмента - еще тысяча четыреста восемьдесят рублей.
Карандаш с легким скрипом провел жирную двойную черту поперек страницы.
- Итого прямых затрат, расходов на питание и проживание вашей группы: сорок семь тысяч девятьсот восемьдесят рублей.
Надежда Егоровна подняла ясный, немигающий взгляд на онемевшую родственницу, открыла деревянный ящичек стола, достала оттуда новенькую двадцатирублевую монету и положила ее на дощатую столешницу.
Монета со звонким, сухим стуком легла рядом с единственной банкой повидла.
- Начислено сорок восемь тысяч, удержано сорок семь девятьсот восемьдесят.
Надежда пододвинула монету:
- Сдача двадцать рублей. И банка повидла - ваша прибыль. Забирайте и распишитесь.
Тамара Кузьминична стояла, судорожно хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на раскаленный песок. Ее пальцы впились в ткань кофты, лицо пошло пятнами.
- Ты нас обобрала! - вытолкнула золовка срывающимся криком. - Мы двое суток дымом задыхались!
Она затрясла обожженными руками:
- Гена спину сорвал, Максим руки стер! А ты двадцать рублей и банку варенья бросила?
- Вы приехали помочь с урожаем, - отрезала Надежда, захлопывая блокнот. - Урожай собран. За мясо и постой рассчитались трудом.
Она встала:
- Если не согласны, вызываю участкового. Оформим кражу свинины со взломом подпола.
Геннадий Петрович тяжело сглотнул, покосился на побелевшего Анатолия, затем на суровое лицо Надежды и на тяжелую монету на столе. Он осторожно взял жену за локоть и потянул к выходу:
- Тома... Пошли. Пошли отсюда, ради бога. Она же сейчас еще за дрова и за воду из колодца счет выставит.
- Собирайтесь! - закричала Тамара, прижимая банку к груди. - Максим, хватай узлы! Ноги моей здесь не будет!
Она обернулась к брату:
- Толик, она из тебя всю душу вынет!
Анатолий Кузьмич стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и на его лице сияла широкая, спокойная улыбка.
- Счастливого пути, Тамарочка, - мягко проговорил он. - Автобус до райцентра через пятнадцать минут от перекрестка. Если прибавите шагу, как раз успеете.
Через десять минут во дворе не осталось ни одной чужой вещи.
Четыре тяжелых баула были вынесены к калитке в гробовом молчании. Геннадий и Максим почти рысцой удалялись по пыльной деревенской дороге в сторону трассы, сгибаясь под тяжестью сумок. Следом за ними, высоко задрав подбородок и судорожно сжимая в руках трехлитровую банку повидла, гордо вышагивала Тамара, не оглядываясь назад.
Надежда Егоровна вышла на летнюю кухню, сняла рабочий фартук, аккуратно сложила его вчетверо и положила на край полки. Затем взяла старую алюминиевую шумовку с тремя круглыми прорезями, сполоснула ее под струей колодезной воды и повесила на гвоздик возле печи.
На дворе стояла чистая, звонкая осенняя тишина. Трава под яблонями была ровно примята, земля вокруг кострища чисто выметена. В подполе за надежным замком ровными рядами стояли пятьдесят девять банок отборного повидла, которого теперь спокойно хватит до самой весны.
Анатолий Кузьмич неслышно подошел сзади, положил загрубевшую ладонь жене на плечо и негромко спросил:
- Надь... А комбинат-то и правда по восемьсот рублей яблоки принимал?
Надежда Егоровна посмотрела на мужа и спокойно покачала головой:
- Комбинат еще до твоего юбилея закрыли, Толя. Иди лучше щепки во дворе подбери да замок на погребе проверь.
*
Вот так иногда и ставятся точки в семейных вопросах, мужики. Без скандала, без битой посуды и без лишней нервотрепки.
Бывает, приедет родня «на пару деньков», оккупирует весь дом, откроет холодильник и искренне решит, что им тут обязаны по гроб жизни за одно только общее отчество. И ведь по-человечески не понимают, просьбы мимо ушей пропускают, а доброту принимают за слабость и повод сесть на шею еще плотнее.
А против хорошей хозяйской смекалки, производственной выдержки и точного бухгалтерского расчета ни один наглец не устоит. Потому что жадность штука слепая: покажи человеку легкую наживу, он сам за двое суток весь огород перепашет, дрова переколет, а потом на рассвете на цыпочках сбежит и дорогу к вашему дому навсегда забудет.
А вам доводилось встречать таких «помощников», которые приезжают на выходные, а уезжают только тогда, когда в доме кончается еда? Как ставили на место? Делитесь в комментариях, обсудим по-нашему. И подписывайтесь на канал, впереди еще много правдивых историй.