«Оставь пустые страницы для нас» - написал внук, и я впервые за сорок лет убрала блокнот на полку, а не в ящик.
Нина Степановна проверила петли на дверце духовки, одёрнула салфетку на комоде и ещё раз сверилась с блокнотом. Тот лежал на кухонном столе, придавленный солонкой, - потёртый дерматин, завязки узелком. В блокноте на сегодня значилось: «10:20 - встречать Даника у автобуса. 10:35 - вернуться. 10:40 - переодеть в домашнее, вещи в стирку. 11:10 - обед строго по меню». Ручка стояла вертикально в карандашнице, приготовленная вычёркивать пункты.
Внука она не видела почти два года, только по видеозвонкам, где он отвечал односложно и норовил поскорее отключиться. Дочь Света позвонила в мае и сказала: «Мам, я на бегу. У нас с Серёжей путёвка на август, а Даник школу окончил, сидеть один не хочет. Ты же примешь? Ты всегда справлялась». Нина ответила: «Конечно». А вечером переписала расписание на все три месяца вперёд, потому что мальчик не девочка - ему нужен строгий глаз и горячее питание по времени.
Она вышла на остановку в половине десятого, накинув плащ, хотя было сухо. Плащ означал мероприятие, выход из дома. Автобус пришёл позже расписания. Нина запомнила это, чтобы вечером перенести время ужина.
Даник спрыгнул с подножки, высокий, с рюкзаком на одном плече и спортивной сумкой в руке. Волосы у него отросли и торчали в стороны, но он их не поправлял. Он улыбнулся бабушке, быстро, боком:
- Привет, баб. Ну и дубак у вас. Весна была, чё, отменили?
- Здравствуй, Даниил. Не «дубак», а прохладно. Идём, идём, обед ровно в одиннадцать.
Они поднялись на третий этаж, Нина открыла дверь своим ключом, длинным, с бороздкой. Порог был протёрт до дерева, в прихожей лежал тканый половичок.
- Так, Даник, давай сразу договоримся. Обувь сюда, в левый угол. Сумку не на стул, стул для сидения. У нас не принято вещи где попало бросать. Мой руки, переодевайся, и за стол.
Она повесила плащ на крючок, проверила манжеты - не обтрепались ли.
- Угу, - сказал Даник, скинул кроссовки не туда, прошёл в комнату и плюхнул сумку на стул, который стоял для гостей. Нина замерла в дверях.
- Я же сказала - не на стул. На табурет у окна. Она для вещей.
- Баб, ну какая разница? Я потом переставлю. Да я устал, всю дорогу в автобусе.
- Переставь сейчас. Мы не кочевники. Я тебя не воспитываю, но порядок есть порядок.
Даник фыркнул, передвинул сумку на табуретку одним рывком, так что табуретка качнулась и едва не задела фикус у окна. Нина поджала губы. Открыла блокнот, перечеркнула «встретить» и ниже записала: «объяснить правила пользования мебелью».
Она ещё не знала, что с этой минуты каждую вторую запись в блокноте придётся вычёркивать, а следующую - писать заново и совсем не туда.
За обедом - гречка с котлетой по-киевски - Даник ковырял вилкой, выуживал морковку и складывал горкой на край тарелки.
- Не кроши. Масло вытекает. Ешь аккуратно, вилку в правой руке держи.
- Баб, я левша.
- Знаю. Но с ножом тебе будет удобнее правой.
- А где нож? Ты мне только вилку дала.
- Котлету вилкой едят. Не спорь со старшими.
Он замолчал и доел молча, только раз громыхнул тарелкой, отодвигая. Нина выждала пять минут и заговорила о завтрашнем дне:
- Подъём в шесть тридцать, потому что в семь зарядка. Потом завтрак - геркулес. Ты кашу ешь?
- В смысле - кашу? Из овсянки, что ли? Я чипсы обычно.
- Чипсы, - повторила она брезгливо. - Там один жир и соль. Полезного ничего. Завтра геркулес.
- Да я лучше… - начал он и осёкся. - Ладно. Только ты не обижайся, если не влезет.
Утром, ровно в шесть тридцать, зазвонил механический будильник Нины Степановны - чёрный, с двумя колокольцами сверху. Звук был такой, будто по головке били маленьким молоточком. Она встала, надела халат, прошла в комнату, отведённую внуку.
Даниил спал, накрывшись пледом с головой. Нина раздвинула шторы коротким движением, пыль затанцевала в свете. Солнце ударило в стену.
- Подъём. Шесть тридцать две. У нас график.
- М-м-м, - ответил плед.
- Даник, я кому говорю.
- Баб, ну каникулы же. Дай поспать.
- Потом спать будешь. В здоровом теле - здоровый дух. Зарядка, душ и геркулес. У тебя пять минут на сборы.
И вышла. Из комнаты донёсся шорох, что-то стукнуло об пол. Через минуту Нина, уже на кухне, услышала, как за стеной заиграла чужая трель. Телефонная. Даник поставил себе будильник на телефоне с какой-то писклявой мелодией - вернее, на пять будильников с интервалом по три минуты. Когда отзвенел четвёртый, она не выдержала и постучала костяшками пальцев по стене.
- Даниил! Прекрати концерт!
Дверь открылась. Внук стоял, протирая глаза, в мятой футболке:
- Баб, твой агрегат страшнее сигнализации в школе. Я думал, у нас эвакуация.
Нина хотела ответить резкостью, но заметила, что он улыбается. Улыбка у него была отцовская, от покойного деда - чуть прищуренная, нахальная, но добрая. Она запнулась.
- Без разговоров. Чистить зубы. Я тебе полотенце чистое повесила.
Он зевнул и поплёлся в ванную. Нина перевела дух. В блокноте отметила: «утренний подъём - сдвинут на 7 минут». И приписала: «7:02 - зарядка». Это было необычно, она не любила сдвигать. Но почему-то сегодня не разозлилась, а скорее удивилась сама себе.
К геркулесу Даниил отнёсся как к химическому оружию. Понюхал, помешал ложкой, осторожно попробовал.
- Баб, это не каша. Это бетон.
- Геркулес полезен для желудка.
Он огляделся, потом полез в рюкзак, висевший на спинке табуретки (спинка, не сиденье - он усвоил вчерашний урок, но по-своему), и извлёк блестящую пачку:
- Вот, чипсы «Сметана и зелень». Попробуй.
- Убери эту гадость. Я за столом такую дрянь…
- Да попробуй, баб. Ну одну.
Он раскрыл пачку и протянул ей. Нина от неожиданности взяла один ломтик, осторожно откусила. И тут же сморщилась, зачихала, схватилась за стакан с водой.
- Господи… что за… это же чистый перец!
- Это «чили», написано мелко, - ухмыльнулся Даник. - Но ты героически держалась.
Нина вытерла слёзы, но не удержалась от короткого смешка. Смешок вышел сухим, как лампочка, которую не включали много лет:
- Отрава. Убери с глаз моих и ешь кашу. В порядке исключения сегодня без неё, дам хлеб с маслом.
- Договорились, - он захрустел своими чипсами, а она нарезала хлеб толстыми ломтями и намазала маслом, не жалея. Про себя подумала: «Не по режиму. И что?»
Вечером того же дня Нина позвонила дочери. Присела на край тахты, набрала номер, слушая длинные гудки.
- Алло, мам? Я на бегу. Что-то случилось?
- Да нет. Просто… хотела спросить: ты уверена, что ему не нужен строгий режим? Мне кажется, он и так неплохо ориентируется.
Света шумно выдохнула, где-то на заднем плане звучали голоса:
- Мам, ты же сама говорила: порядок прежде всего. Я тоже так воспитывалась. Я думаю, Даник тебя уважает. Что, не слушается?
- Я не жалуюсь. Просто он… другой. Спит до полудня, если дать. Музыку слушает громко.
- Ну и пусть. Не накручивай себя. Летом можно расслабиться. Ты всегда справлялась. Всё, мам, целую, у меня оперативка.
Гудки. Нина положила трубку на аппарат, медленно провела пальцем по шершавому пластику. «Ты всегда справлялась» - эти слова звучали как приговор. Взгляд её упал на фотографию покойного мужа на полке. Она резко выдвинула ящик комода, убрала блокнот с глаз долой, задвинула ящик до щелчка. Как будто заперла не блокнот, а собственную слабость.
На следующий день в подъезде её подкараулила Валентина Кузьминична. Соседка стояла, облокотившись о косяк своей двери, придерживая рукой пушистого кота.
- Нина Степановна, доброго здоровьичка. А я смотрю, у вас теперь музыкальное сопровождение? Чуть не до полуночи вчера бумкало. Что за дискотека?
Нина поджала губы и поправила сумку на плече:
- А у тебя, Валь, с дрожжами как? Хлеб не опадает? А то я свои выбросила, старые.
- Ты мне зубы не заговаривай, - опешила Валентина. - Я про шум.
- А я тебе про ужин. В доме не только уши, но и желудок. - Она спокойно достала ключи. - Мой дом - мои правила.
И ушла в лифт, не прибавляя шага. Сердце колотилось, но в теле была странная лёгкость - как будто сбросила тесный плащ.
Вернувшись с мусором, она застала Даника стоящим у двери.
- Я слышал, - сказал он тихо. - Спасибо, ба. Я не хотел, чтоб из-за меня скандал.
- Никакого скандала, - отрезала она. - И не «ба», а «бабушка». Заходи, ужин через девять минут.
- Баб, ну ты чё? Я ж это… искренне.
- Я тоже искренне. Ужин по расписанию. Марш в комнату.
Он дёрнул плечом, обиженно, и ушёл. Нина закрыла глаза и прижалась лбом к дверному косяку. В коридоре она оперлась рукой о стену и почувствовала, как под пальцами чуть отходят старые обои. «Надо бы переклеить», - подумала она и тут же поняла, что это первая мысль о ремонте за долгое-долгое время. Стыд и злость кипели вперемешку - почему она опять оттолкнула его, когда он подошёл. Но зачем он полез со своим «спасибо», когда у неё ещё губы дрожали после стычки с Валькой? Она никогда не умела принимать благодарность - только отдавать, только контролировать.
Неделя понеслась скачками: Даник перестал делать вид, что соблюдает режим. Вставал тогда, когда просыпался. Мог уйти гулять и вернуться к ужину, а не к обеду. Однажды Нина, разбирая антресоли, нашла в ящике с инструментами старую модель самолётика. Её они с мужем начинали клеить, когда Даник ещё под стол пешком ходил. Крыло было отломано, кабина - в пыли. Она сдула пыль, положила самолётик на стол внуку и вышла, ничего не сказав. А вечером заметила, что он придвинул модель к лампе и рассматривает. Это было важнее сотни «спасибо».
Ближе к концу второй недели в дверь позвонили. Нина как раз развешивала бельё на балконе, прищепки держала в кармане фартука. Звонок был длинный, требовательный, не похожий ни на почтальона, ни на соседей. Она вытерла руки, пошла открывать.
На пороге стояла женщина лет сорока, в светлой ветровке, с папкой в руке. Представилась Вероникой Павловной, инспектором по делам несовершеннолетних. Сказала, что поступил сигнал: соседи жалуются, что мальчик допоздна гуляет один, а в квартире шум и громкая музыка, мешающая отдыхать.
- Это какая-то ошибка, - Нина выпрямилась, загородив собой проход. - Мой внук под присмотром. Мы никому не мешаем.
Инспектор вежливо, но настойчиво попросила пройти в квартиру. Нина не пустила. Она стояла в дверях, выпрямившись и не собираясь отступать, и сказала, что внук на дополнительных занятиях, а график прогулок у них согласован с матерью.
- Я вас понимаю, - ответила Вероника Павловна, заглядывая через плечо. - Но сигнал есть, я обязана составить акт. Если понадобится, приду ещё раз.
Она развернулась и ушла. Нина закрыла дверь и привалилась к ней. Было ясно, кто подал сигнал: Валентина не простила ей блинчиков. Но теперь появился страх другого рода - страх, что из-за неё, из-за её неумения договориться с соседями, у Светы будут неприятности, а Даника вообще перестанут отпускать к ней на лето.
Вечером она не выдержала и позвонила дочери снова. Голос дрожал, но она старалась говорить спокойно.
- Света, тут такое дело. Приходила инспекция. Я не пустила, но она может вернуться. Из-за соседки, из-за шума. Ты только не волнуйся.
В трубке повисла пауза. Потом Света заговорила - резко, как отрезала:
- Мама, я тебя умоляю. Ты что, не можешь с ребёнком справиться? Я тебе его на лето оставила, а ты мне инспекцию в дом привела?
Голос дочери сорвался на крик, потом она выдохнула и добавила уже тише:
- Мне только проблем с опекой не хватало.
- Я справлюсь, - быстро сказала Нина. - Я уже разобралась.
- Разберись. И сделай так, чтобы жалоб больше не было. Господи, я же тебе говорила - режим, порядок. Тогда б и не жаловался никто.
Связь оборвалась. Нина стояла посреди прихожей, сжимая телефон. Даник вышел из комнаты, услышав её голос. Посмотрел на бабушкино лицо и спросил:
- Из-за меня, да? Мама ругалась?
- Нет, - соврала она. - Всё в порядке.
Но он не отстал. Подошёл ближе, заглянул в глаза. И тогда Нина, которая никогда никому не жаловалась, вдруг опустилась на стул и рассказала ему про инспектора, про Валентину и про то, что она боится потерять его на следующее лето.
Даник выслушал молча. Потом взял со стола свой телефон и сказал:
- Я знаю, что делать.
На следующий день он пропал с утра. Нина места себе не находила, забывала про обед. А после обеда в дверь снова позвонили. На пороге стояла Валентина Кузьминична. Вид у неё был растерянный, даже испуганный.
- Нина Степановна, вы это… простите меня. Я погорячилась с заявлением.
- Что? - Нина опешила.
- Внук ваш пришёл. Вежливый такой. Сказал, бабушка у него одна и новую не ищет.
Нина слушала молча, не перебивая.
- А шум… оказалось, он адаптер не тот в розетку воткнул, коротнуло.
Валентина вздохнула, поправила ворот халата.
- Спросил ещё про кота, как породы. И попросил больше не ругаться. Говорит, бабушка у него золото, переживает очень.
Нина молчала. Валентина переминалась с ноги на ногу.
- Вы уж извините. Я соседка ваша, а повела себя… в общем, больше такого не повторится.
Она повернулась и ушла. А через пять минут вернулся Даник, как ни в чём не бывало.
- Ты ходил к Валентине? - спросила Нина, чувствуя, что голос садится.
- Ага. Поговорили нормально. У неё кот британский, представляешь? Зовут Маркиз.
Даник плюхнулся на табурет, потянулся к стакану.
- Я ей пообещал, что мы больше не будем шуметь, а она - что жаловаться не станет. Всё по-честному.
Он налил себе воды. Нина стояла и смотрела на него - на этого мальчика, который вчера ещё прятался под пледом от будильника.
- Спасибо, - выдохнула она.
- Не за что. Я же сказал - бабушка у меня одна. Я никому тебя в обиду не дам.
В пятницу на уборку она наткнулась на то, от чего упало сердце. Ящик комода, где лежал блокнот «Режим», был приоткрыт, а завязки не затянуты узлом, а просто перехлёстнуты. Она точно помнила: узелок был двойной, она проверяла.
Даник сидел в своей комнате за компьютером - стареньким, который Света отправила с ним. Она вошла без стука:
- Ты брал мой блокнот?
Он обернулся, в глазах мелькнула вина пополам с любопытством:
- Я только глянул. Там всё про меня? «Даник - геркулес не съел», «Даник - не явился вовремя». Я как нарушитель у тебя.
- Положи, где взял! - голос взвился, она сама не ожидала такой ярости. - Это моё! Ты не имеешь права рыться!
- Да я же не со зла! Интересно просто, почему ты как робот. А там каждая минута…
- Ты ничего не понимаешь! - она выхватила блокнот, прижала к груди, развернулась и ушла.
Входная дверь хлопнула. Она думала, он ушёл в свою комнату дуться.
Прошло полчаса. Нина сидела на кухне, пила чай, смотрела на блокнот перед собой. Потом посмотрела на дверь в его комнату - тихо. Встала, заглянула. Пусто. Кеды у двери исчезли, телефон тоже.
Сначала она просто ждала. Через час взяла телефон, набрала его номер - гудки, сброс. Ещё через час начало смеркаться, и тут она испугалась до ледяного пота. Раньше, когда он уходил, то хотя бы предупреждал или отвечал на сообщения. Сейчас - тишина.
Нина оделась, схватила ключи и вышла. Сначала обошла двор - качели, беседка, соседний подъезд. Никого. Потом вспомнила про гаражи за домом - туда пацаны иногда бегали. Чуть не бегом двинулась через арку, вдохнула сырой воздух. Сердце грохотало.
На скамейке у ржавого гаража, в свете единственного фонаря сидел Даниил. Сидел, засунув руки в рукава толстовки, уставившись в телефон, но не смотрел - экран был тёмным. Она подошла, тяжело дыша.
- Даник.
Он поднял глаза. Не улыбнулся.
- Я не знаю район, ба. Я просто ушёл, чтоб не мешать. Ты же хотела без меня.
- Я не… - голос сел. Она опустилась на скамейку рядом, ноги не держали. - Я испугалась.
- Чего?
- Что ты уехал. Что с тобой что-то случилось.
Он молчал, глядя на тёмный экран телефона. Потом сунул его в карман и повернулся к ней.
- Я бы не уехал, - сказал он тихо. - Я только спросить хотел. Почему ты так за этот блокнот держишься?
Нина не ответила сразу. Он выждал, потом добавил:
- В нём просто расписание. Но ты его прячешь, как будто там тайна. Я понять хочу.
- Это не тайна, - она смотрела на свои руки. - Это… вместо меня.
Он не понял. Она вздохнула, попыталась собраться.
- Дед твой… Андрей Петрович… когда его не стало, - она запнулась.
И замолчала. Даник не перебивал.
- Я не могла никого видеть, - продолжила она, и слова пошли тяжело, по одному. - Открывала глаза и думала - зачем.
Он протянул руку, но не дотронулся. Просто положил ладонь на скамейку рядом с ней.
- И тогда я записала весь день по минутам, - она говорила, глядя прямо перед собой, в темноту. - Завтрак в восемь. Потом обед. Потом ужин. Потом уборка.
Её голос стал тише. Даник сидел не шевелясь.
- Чтоб не думать. Чтоб делать. Чтоб не упасть.
- Баб…
- Помолчи.
Она прижала пальцы к вискам, собирая остатки слов. Потом выдохнула и договорила, уже спокойнее:
- Режим не от того, что я вас не люблю. Я без него просто не знаю, как.
Даниил долго смотрел на неё, потом достал из кармана смятую салфетку, протянул.
- Ты молодец, баб. Ты справилась. Но теперь можно по-другому. Я же тут. И я не дед, я не уйду пока.
Нина взяла салфетку, скомкала в кулаке.
- Пойдём домой, - сказал он, вставая. - Я завтра геркулес попробую. Если можно с вареньем.
- С вареньем можно, - хрипло ответила она. - У меня смородиновое есть.
По пути к дому она думала, что нарушит сегодня ещё одно правило. И не только сегодня.
Дома они повесили верхнюю одежду на вешалку: Даник свою толстовку на один крючок, Нина свой плащ на другой, впервые не проверив, ровно ли он висит. Было уже около одиннадцати - по расписанию глубокая ночь, отбой. На кухне горел свет, плита не была включена с самого утра.
- Есть хочешь? - спросила она.
- Не-а. Но если что, я сам могу.
- Сам, - повторила она. - У тебя ж нет расписания.
- У меня интуиция. И чипсы ещё остались.
- Убери эту гадость. Я тебе кое-что другое предложу.
Он поднял брови. Нина открыла шкаф, достала чугунную сковороду - старую, с деревянной ручкой, которую не брала с прошлой Пасхи. Блины по воскресеньям - это был ещё один пункт, но как-то сам собой забылся после смерти мужа.
- А рецепт у тебя в блокноте? - осторожно спросил он.
- В голове. Иди, ставь творог на стол, муку. Будем блинчики. Ночные.
- Серьёзно? - его лицо осветилось. - Вот это я понимаю, бабушкин сервис.
Они возились на кухне: Даник неловко разбил яйцо, скорлупа попала в тесто, Нина вылавливала пальцами, ворчала, но без злобы. Поставили сковороду, масло зашипело. Она наливала тесто, он пытался переворачивать лопаткой, ронял, смеялся. От первой партии пошёл чад - сковорода была не прокалена как следует, и облако дыма поплыло к потолку.
- Баб, окно! - крикнул Даник, смеясь.
Нина бросилась к форточке, но тут в прихожей взвыла пожарная сигнализация - пронзительная сирена на весь подъезд. Не срабатывала, кажется, с прошлого века, но сейчас ожила. Нина замахала полотенцем, Даник заржал в голос:
- Эвакуация! Баб, это как учения, только вкусно!
Через три минуты в дверь заколотили. Нина, всё ещё с полотенцем, пошла открывать. На пороге стояла Валентина Кузьминична в бигудях и с выражением праведного гнева:
- Нина Степановна! Что за безобразие? Пожар в доме! Я сейчас милицию вызову!
- Пожарную, - поправила Нина невозмутимо.
- Что?
- Вызывай пожарную, говорю. А у нас блинчики.
Она отступила, взяла с тарелки первый кривоватый блинчик, сложила пополам и протянула соседке на бумажной салфетке:
- Угощайся, Валь. Я своей сковородой теперь когда хочу, тогда и пользуюсь.
Валентина открыла рот, потом закрыла. Перевела взгляд на Даника, выглядывающего из кухни с перемазанным мукой лицом, на сирену, которая начала затихать, на блинчик. Машинально взяла его двумя пальцами, повертела, будто не верила, что это еда.
- Это у вас что, семейный праздник? Ночью? - она не знала, возмущаться или удивляться.
- Именно, - кивнула Нина. - Спокойной ночи.
И закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Даник давился смехом.
- Баб, ты крутая. Я не знал, что ты так можешь.
- Я тоже не знала, - честно ответила Нина. - Иди, пока сирену опять не включили.
Они доели блины при приглушённом свете и выключенной плите. Даник показал ей на телефоне, что такое «голосовой помощник», и как он может включать музыку. Нина попросила поставить «Машину времени». Робот переспросил: «Вы хотите позвонить в «Бабушкин сундук»?»
- Какой я тебе сундук, малахольный! - сказала она, и они снова расхохотались.
Даник уехал в августе. День был ясный, с ветром. Она надела тот же плащ, что и встречала, но не застегнула на все пуговицы, а просто накинула. На остановке он сунул ей в руки свёрток:
- Это тебе. Не потеряй.
Автобус закрыл двери и уехал. Она развернула свёрток дома. Это был её блокнот, тот самый, потёртый, но с вложенным листом из обычной тетрадки. Даник написал от руки: «Оставь пустые страницы для нас. Лето - это не расписание. Приеду на Новый год, проверю».
Нина села за кухонный стол и долго смотрела на страницы, которые раньше были расчерчены от руки по минутам. Теперь последние из них были пусты, и только одна строчка в самом низу была зачёркнута и переписана им: «Подъём - когда проснёшься». Она тихо улыбнулась. Потом встала, открыла сервант и положила блокнот на нижнюю полку, между стеклянным графином и фарфоровой уткой. Не в ящик. На видное место, как важное дело, которое сделано до конца.
И налила себе чаю. Вне графика.
Жека Пират: Дорогие мои. Вот так иногда парень с рюкзаком и чипсами делает то, что не смогли годы привычек и железной воли. Нина Степановна не размякла, она просто перестала держать себя за горло. А вам случалось когда-нибудь ставить будильник и вдруг понимать, что можно его сегодня не заводить? Расскажите в комментариях, я прочту. И спасибо, что вы есть. Жека.