«Помои, а не суп!» - сказал муж. А я вдруг поняла, что терпела не ради семьи, а из страха остаться одной
- Наташа, суп пересолен, ты что, совсем готовить разучилась? Сколько раз говорил: соль клади в конце, когда картошка уже готова. А у тебя что? Помои, а не суп. Есть невозможно.
Наталья поправила фартук, одёрнула вышитую розу на груди, ту, что уже поистрепалась от стирок, и молча убрала тарелку со стола. Руки делали привычное, а в голове стучало: «Помои». Столько лет она варит ему эти супы - уже и не сосчитать. И все эти годы он находит, к чему придраться.
После ужина Виктор Петрович устроился перед телевизором, включил новости на полную громкость, как делал всегда, не спрашивая, хочет ли она слышать эти крики про политику и курсы валют. Ему было плевать. Ему всегда было плевать, но раньше она этого не замечала - или не позволяла себе замечать. Когда работаешь, когда встаёшь в семь утра и бежишь на смену в садик, где двадцать пять чужих детей требуют внимания, просто нет времени думать о том, что дома тебя не ценят. Возвращаешься, готовишь, убираешь, падаешь без сил, и назавтра по кругу.
А теперь она на пенсии. И суп пересолен.
С этого всё и началось - не с супа, конечно. Суп стал той самой каплей, которая вдруг оказалась тяжелее всех предыдущих. Раньше она проглатывала обиды будто само собой - ну, муж устал, ну, возраст, у всех так живут. А в этот раз проглотила, а оно комом встало. Она стояла у раковины, мыла тарелку и вдруг поняла, что не помнит, когда последний раз он сказал ей просто «спасибо». Даже не «спасибо» - когда он просто посмотрел на неё без этого вечного недовольства во взгляде. Она стояла и вспоминала, и не могла вспомнить. Неделя? Месяц? Год?
Она выключила воду, повесила полотенце, села на табуретку. Впервые за долгое время ей захотелось кому-то пожаловаться - не просто вздохнуть в трубку, а сказать прямо: я больше не могу.
Позвонила дочери.
- Мам, у меня совещание через пять минут, я перезвоню.
Не перезвонила ни через пять минут, ни через час, ни на следующий день. Наталья набрала сына.
- Сынок, мне надо поговорить.
- Привет, мам. Что-то срочное?
- Да нет... не срочное. Просто...
- Слушай, я за рулём, давай в выходные наберу? В субботу или воскресенье. Или лучше ты набери.
И положил трубку. Сам. Не дождавшись ответа. Ему было удобно думать, что раз «не срочное», значит, можно отложить. Наталья посмотрела на телефон, на фотографию сына на заставке - улыбается, красивый, в новом костюме на чьей-то свадьбе - и заплакала. Тихо, чтобы муж не услышал. Он бы всё равно не услышал, там телевизор орал, но привычка прятать слёзы въелась за столько лет.
Она сняла фартук, бросила на стул и вышла из кухни.
Через пару дней позвонила Марина. Они дружили ещё с института, потом жизнь развела - у Марины свой бизнес, развод, двое взрослых детей, которые не забывают звонить. Марина приезжала редко, но звонила часто.
- Натаха, ты чего голос такой, будто в гроб легла? Давай, собирайся, в парке погуляем, воздухом подышим, а то у тебя там, поди, от вашего кислого духа плесень завелась.
- Какого кислого духа?
- От твоего Петровича. От него ж уксусом несёт за версту - вечно недоволен, вечно всё плохо. Ты на себя-то посмотри, ты ж как выжатый лимон стала.
Они встретились в парке, купили по стаканчику кофе - Наталья пила, а Марина больше говорила. С ней всегда так было: она умела говорить то, что Наталья сама не решалась даже подумать.
- Слушай, а я ведь его видела, - вдруг сказала Марина, и голос у неё стал каким-то другим, серьёзным. - Две недели назад. У театра. Не одного.
Наталья чуть стаканчик не выронила. Посмотрела на подругу, а та уже жалела, что начала. Видно было: лицо такое, будто сказала лишнее, но отступать поздно.
- С кем? - спросила Наталья, и голос у неё сел.
- С женщиной. Я их близко не рассматривала, но за руку держались. Вот так, - Марина показала, сплетя свои пальцы.
Наталья молчала. Внутри сначала похолодело, а потом стало горячо - будто волна пошла откуда-то из живота. Она сглотнула, отвела глаза от Марины.
- Наверное, показалось тебе, - сказала она буднично. - Мало ли. У него там бывшие коллеги, может, встретились случайно.
- Случайно за руку у театра не держатся. Ты, главное, сама-то как? Что думаешь?
- Ничего не думаю. Живу. Как жила, так и живу.
- Вот именно, что живёшь как жила. А он себе другую жизнь нашёл, пока ты ему супы пересаливаешь.
Наталья резко встала со скамейки, скомкала стаканчик, бросила в урну. Марина тоже встала, взяла её за локоть.
- Наташ, ты не обижайся. Но я тебе как подруга скажу: ты слепая. Ходишь с закрытыми глазами и думаешь, что если не видишь, так и ничего нет. А оно есть.
- Хватит, - отрезала Наталья. - Проводи меня до метро, а то мне ещё ужин готовить.
- Готовить... Ты б ему салатик отдельный из стекла приготовила, может, оценил бы.
И засмеялась. Не зло, а так, как смеются над общей бедой. Наталья не засмеялась. Но слова подруги засели глубже, чем хотелось бы.
Дома она стала смотреть. Не специально - само как-то получалось. Он раньше годами в одном свитере ходил, говорил: «Мне и так нормально, нечего транжирить». А теперь у него появилась новая рубашка. И ещё одна. И туфли начищены. И волосы - он всегда их абы как приглаживал, а теперь гель купил. Гель. В его возрасте. Наталья эту перемену заметила, но не подала виду.
Она вообще не умела подавать вид. Наверное, это главная её беда - она всю жизнь подавала вид, что всё хорошо. Что муж просто устал. Что дети просто занятые. Что ей не больно, не обидно, не страшно. Она так долго играла в «нормальную семью», что сама поверила. Воспитательница детского сада - кто, как не она, умеет создавать уют и ладить с капризными?
В пятницу он сказал, что едет на встречу с бывшими коллегами. «Посидим по-мужски, ты не жди». Наталья кивнула, а сама подумала: «Посидим». Сердце стучало где-то в горле, руки дрожали, но она спокойно налила ему чай, поставила вазочку с печеньем и даже улыбнулась.
Когда он ушёл, она подошла к шкафу и достала пиджак, который собиралась сдавать в химчистку. Проверила карманы - привычка, чтобы в машине ничего не осталось. И нашла чек. Не длинный магазинный, а маленький, кассовый, серый. Из ресторана. Сумма приличная. И дата - как раз тот день, когда Марина видела его у театра.
Она села на стул. Сначала хотела порвать. Потом хотела позвонить ему и закричать. Потом хотела позвонить дочери. Не сделала ничего. Сложила чек в кухонный ящик, где лежали всякие квитанции и старые гарантийные талоны, и закрыла ящик. Руки были холодные, и голова вдруг стала какой-то пустой.
На следующий день Наталья поехала в центр. Не знала зачем. Просто хотелось убедиться - или, наоборот, остаться в неведении. Она сидела на лавочке напротив театра, купила себе мороженое, хотя на улице было прохладно, и смотрела. Ждала. Минут через двадцать увидела мужа. Он был не один. Женщина - хорошо одетая, с высокой причёской, чуть моложе её, но тоже в возрасте, что-то говорила ему негромко. А он ей улыбался. У-лы-бал-ся. Так, как дома не улыбался, наверное, никогда. И взял её под руку.
Наталья замерла с этим дурацким мороженым в руке. Оно капало на юбку, а она не замечала. Встала, хотела пойти к ним, что-то крикнуть, но ноги не слушались. Мир как-то дёрнулся, и всё стало неважным - и мороженое, и юбка, и даже то, что муж идёт с другой женщиной. Последнее, что она запомнила, - асфальт, который вдруг стал приближаться.
Очнулась в больнице. Над ней склонилась медсестра, рядом стояла капельница, в руке иголка. Белые стены, запах больницы - и тишина. Такая тишина, какой у неё дома не было никогда. Всегда был телевизор или его голос: «Наташа, принеси, Наташа, подай, Наташа, позвони».
- Где мой телефон? - спросила она, когда смогла говорить.
- Вот, в тумбочке. Вы звонили кому-то? Может, родным?
Телефон был пуст. Ни одного пропущенного звонка. Ни от мужа, ни от дочери, ни от сына. Она лежала в больнице, а никто не искал, не беспокоился, не звонил. Наталья отложила телефон в сторону и закрыла глаза.
Первой пришла Марина. Ворвалась в палату, чуть дверь с петель не снесла.
- Натаха, ну ты даёшь! Я тебе звоню, трубку не берёшь, потом ваш соседский мальчик какой-то ответил, сказал, что скорая приезжала! У тебя что, сердце?
- Давление, - тихо сказала Наталья. - Врач говорит, на нервной почве.
- А этот где? Петрович где?
- Не знаю. Я ему ещё не сообщила.
- А он, значит, сам не догадался? Ты из дома упала, тебя скорая забирала, а он не в курсе? Где он вообще?
Наталья промолчала, и Марина всё поняла. Поджала губы, села на край койки.
- Ладно. Не говори, если не хочешь. Я тебе тут фруктов принесла, сок. Хочешь банан?
- Спасибо, Мариш. Ты одна?
- А кто ещё-то? Дети твои? Так им некогда, они люди занятые. А ты, если хочешь знать моё мнение, зря ты вообще им звонишь.
- Это мои дети.
- Дети. А ты чья? Ты сама чья? Ты человек вообще или так, приложение к супу?
Наталья не ответила. Отвернулась к стене, но Марина заметила, как задрожали плечи. Вздохнула, пересела ближе, погладила по руке.
- Прости. Я тебя расстраиваю. Но кто-то же должен тебе правду сказать, кроме меня - никто. Ты прости меня, дуру.
На следующий день Наталья сидела в коридоре - разрешили вставать, но ходить пока далеко нельзя. К ней подошла соседка по палате, Евгения Петровна, женщина бодрая, несмотря на свои годы, с палочкой и острыми глазами. Она легла с давлением, как и Наталья, но держалась весело и даже задиристо.
- Что, милая, плохо? - спросила она, садясь рядом. - Видела я, как ты вчера плакала. Не хотела мешать, но если хочешь - расскажи. Мне всё равно делать нечего, а я бабка любопытная.
Наталья сначала отмахнулась, а потом слово за слово - и рассказала. Про мужа, про ту женщину, про детей, которые не звонят, про страх, что жизнь прошла зря.
- Ой, милая, - засмеялась Евгения Петровна. - Ты думаешь, ты одна такая? Да я сама столько лет с мужем прожила, думала - умру, если уйду. А он пил. Неделями не просыхал, а я терпела. Детей стыдилась в школу отправлять, вечно синяки то у меня, то у них. А потом, знаешь, что случилось?
- Что?
- Ничего. Просто в один день поняла: я живая. Живая, и жизнь у меня одна. Собрала детей, ушла к матери в деревню. Он потом приезжал, прощения просил, на коленях ползал. А я не вернулась. И вот, знаешь, с тех пор живу. Дети выросли, внуков у меня пятеро. А если б осталась - спилась бы вместе с ним. Или он бы меня когда-нибудь до смерти избил. Так что ты, Наталья, не бойся. Страшно только в первый раз. А потом - свобода.
Наталья слушала и думала. Страх - это правда. Она всю жизнь боялась. Боялась, что не справится одна, что не прокормит детей, что не сможет без мужского плеча. И этот страх держал её крепче любых клятв. Не семья, не любовь, не привычка - именно страх остаться в пустой квартире, где никто не орёт телевизором, никто не требует ужин, никто не говорит «суп пересолен». Она боялась тишины. Но тишина в больнице была другой - в ней было спокойствие. И она вдруг поняла, что может в этой тишине жить.
Из больницы её забирал сын. Нехотя, с видом, что делает одолжение.
- Ну что, мам, как ты? - спросил он, ведя машину. - Врачи что сказали?
- Сказали, нервы. Поберечься надо. Не волноваться.
- Так а что ты волнуешься-то? Живёшь на всём готовом. Отец зарабатывает, квартира есть, всё есть. Я не понимаю, мам, что тебе ещё надо?
- Понимания, - тихо сказала Наталья. - Чтобы меня не считали мебелью.
- Ой, мам, ты опять за своё. Кто тебя считает мебелью? Ты в зеркало посмотри - вроде взрослая женщина, а ведёшь себя как ребёнок.
Она замолчала. Смотрела на мелькающие за окном дома, на людей, которые куда-то идут, и думала: «А ведь я не ребёнок. Я просто очень устала». Сын больше ничего не спросил.
Дома был сюрприз. Виктор Петрович сидел в кресле, смотрел телевизор и даже не обернулся, когда она вошла.
- Явилась, - сказал он, не отрываясь от экрана. - А я уж думал, ты там на курорт решила остаться.
- Ты знаешь, где я была? - спросила она, вешая пальто.
- В больнице. Сосед сказал, когда я из... ну, с работы возвращался.
Она так и застыла с пальто в руках. С работы. С бывшими коллегами, значит, посидел. А когда вернулся, его жена уже была в больнице. И он узнал об этом от соседа, а сам даже не подумал поехать, узнать, что с ней.
- Мне звонить надо было? - вдруг спросил он и даже повернулся. - Ты ж сама трубку не берёшь.
- Я в больнице была без сознания, - сказала Наталья спокойно, и голос почему-то не дрожал. - А когда очнулась, у меня были пропущенные звонки только от Марины. Ты не звонил.
- Ну... я занят был. Что ты, в самом деле, из мухи слона делаешь? Подумаешь, давление. У всех давление. Вон, Петровна с третьего этажа вообще инфаркт перенесла, и ничего, бегает.
Наталья ничего не ответила. Прошла в кухню, села на свою табуретку. На спинке стула висел фартук - старый, с вышитыми розами. Она смотрела на него и вспоминала. Мама. Мама всегда носила такой же фартук. Тоже с вышивкой, только не розы, а васильки. И мама тоже терпела. Отец был хорошим - не пил, не бил, но тоже никогда не говорил спасибо. И мама однажды сказала ей, уже взрослой: «Наташенька, женская доля - терпеть. Иначе семьи не построишь». Наталья тогда поверила. И терпела. Только вот семьи не построишь и на терпении - тоже не строится. Получается просто привычка, удобная одному и губительная для другого.
Вечером Виктор говорил по телефону. Долго, вполголоса, закрывшись на балконе. Наталья сделала вид, что спит, но слышала каждое слово через тонкую стену.
- ...я тебе говорю, она совсем с катушек слетела. То в больницу, то молчит как рыба. Я устал, понимаешь? С тобой хоть отдохнуть можно. А с ней - одни нервы. Подожди, говорю тебе, дай время...
Он говорил с ней ласково. Так ласково, как с Натальей не говорил никогда. Она слушала этот голос, и что-то внутри неё вдруг отпустило. Словно оборвалась последняя ниточка, на которой держалась надежда, что всё можно исправить.
Наутро она позвонила Марине.
- Мариш, ты говорила, у твоей сестры риелторское агентство?
- Допустим. А что, ты решилась?
- Мне надо снять жильё. Недорого. Хотя бы комнату на первое время.
- Натаха, - выдохнула Марина. - Я тебя обожаю. Сейчас скину контакты.
Риелторша нашла вариант быстро - комната в двухкомнатной квартире, хозяйка - пожилая женщина, которая уехала к дочери в другой город и сдавала жильё недорого, лишь бы кто-то присматривал. Соседка - тихая учительница музыки, дома почти не бывает. Идеально.
Наталья собрала вещи в выходной, когда муж уехал в гараж. Долго не могла решить, брать ли что-то из посуды, из постельного белья, а потом махнула рукой - взяла только самые дорогие сердцу мелочи: мамину шкатулку, фотографии детей, да тот самый фартук. Подержала его в руках, хотела оставить, а потом сунула в сумку. Пусть будет. Не как символ терпения - как память о маме, которая тоже могла бы выбрать другую жизнь, но не решилась.
Она не плакала, когда закрывала дверь. Написала записку: «Я ушла. На развод подам. Квартиру будем делить через суд». И положила на стол.
Первые две недели были адом. Она просыпалась в чужой комнате, где всё было чужое - и занавески, и тумбочка, и шаги за стеной, - и думала: «Что я наделала?» Звонил муж. Сначала требовал вернуться, потом уговаривал, потом даже плакал - она не знала, что он умеет плакать. А потом приехала дочь.
Дарья влетела в комнату как фурия - красивая, ухоженная, с дорогой сумкой и свежим маникюром.
- Мама, что ты творишь? Папа весь извёлся! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь с семьёй?
- А что семья делала со мной? - спросила Наталья, и голос у неё был спокойный, будто она говорила о погоде.
- В каком смысле? Тебя что, били? Не кормили? Ты всегда была обеспечена, всё у тебя было. Я не понимаю, чего тебе не хватало!
- Меня. Меня самой не было.
- Ой, мам, только давай без этих психологических штучек! Ты взрослая женщина, а ведёшь себя как капризный подросток. Что ты будешь делать одна? Кому ты нужна?
Наталья посмотрела на дочь. Хорошая девочка, успешная, всё у неё правильно. Только вот матери пожалеть не научилась. Или разучилась. Или никогда не умела, а Наталья не замечала - ей казалось, что дети любят её по умолчанию, просто потому что она их мать.
- Я нужна себе, Даша. Этого достаточно.
- Глупости, - фыркнула Дарья. - Ладно, я поехала. У меня Сашка из школы в три, мне ещё обед готовить. Ты подумай, мам. Хорошо подумай, пока не поздно.
Она ушла, и в комнате опять стало тихо. Только на этот раз тишина не пугала. Она вдруг показалась Наталье правильной. Будто весь предыдущий шум был чужим, ненужным, а теперь настало то, что должно было настать ещё много лет назад.
В тот вечер она пошла на прогулку - просто так, не надо было никому говорить, куда и зачем. Шла по осеннему скверу, смотрела, как падают листья, и вдруг подумала: «Надо бы записаться на что-нибудь. На курсы, что ли. Или в бассейн». Раньше она никогда не позволяла себе таких мыслей - всегда находилось что-то более важное, более срочное. Теперь срочного не было. И это было непривычно, но приятно.
На курсы она записалась не сразу - сначала долго выбирала, смотрела сайты, сравнивала цены, советовалась с Мариной. В итоге пошла на флористику. Ей всегда нравилось возиться с цветами, ещё когда в садике работала - они с детьми делали гербарии, и это были, пожалуй, самые светлые моменты её работы. И вот теперь, сидя в небольшой студии, с букетом из осенних астр в руках, она чувствовала, как внутри что-то прорастает. Какое-то непривычное, забытое ощущение - будто жизнь ещё не кончилась. Будто она началась заново.
Недели через две после ухода она решилась. Надо было ставить точку. И не просто точку - надо было разобраться в том, что не давало покоя.
Она нашла её адрес через общих знакомых - мир тесен, а город ещё теснее. Жанна жила на другом конце, в старой девятиэтажке, в той самой квартире, которую им с Виктором когда-то предлагали по очереди, но они отказались - далеко от центра. Наталья долго стояла перед дверью, не решаясь позвонить. А потом нажала кнопку.
- Кто там? - голос был приятный, низкий, усталый.
- Меня зовут Наталья. Я жена Виктора.
За дверью повисла пауза. Потом замок щёлкнул.
Жанна оказалась совсем не такой, какой Наталья её представляла. Никакой театральной красоты, никаких дорогих нарядов и жеманства. Обычная женщина, чуть уставшая, с домашней причёской и в тапках на босу ногу. Она смотрела на Наталью с каким-то странным выражением - не с вызовом и не с ненавистью, а с облегчением, смешанным с болью.
- Проходите, - сказала она. - Чаю?
Они сели на кухне, и сначала молчали. Потом Наталья задала вопрос, который мучил её больше всего: «Вы его любите?» И Жанна вдруг рассмеялась. Это был горький смех, без радости.
- Люблю? Да я его уже ненавижу. Знаете, сколько он мне обещал? Что разведётся, что мы будем вместе, что он купит домик за городом. Я верила. Годами верила. А он всё кормил обещаниями. Знаете, что он мне сказал на прошлой неделе? «Подожди, дай ей успокоиться, она скоро сама вернётся, и всё будет как раньше».
- Как раньше, - повторила Наталья. - С ним.
- С ним. А я... я для него так, для души. Основная жизнь у него с вами. Сытая, обустроенная. А я - как десерт, раз в неделю. Вы думаете, мне это надо? Я тоже живой человек. Я тоже хочу, чтобы дом, чтобы вместе, а не украдкой. А он и вас обманывал, и меня. Мы с вами не соперницы, Наталья. Мы с вами в одном списке. В списке женщин, которые ему удобны.
Наталья смотрела на эту женщину, и странное дело - она не чувствовала ни злости, ни торжества. Только усталость. Общую, на двоих. Две пожилые женщины, которых один и тот же мужчина водил за нос, потому что ему так было комфортно. Потому что ни одна, ни вторая не говорила «нет». Потому что обе боялись остаться одни.
- Вы простите меня, - вдруг сказала Жанна, и слёзы потекли у неё по щекам. Медленно, некрасиво, оставляя дорожки на пудре. - Я не знаю, зачем я всё это. Наверное, дура. Но я правда думала, что он меня любит.
- Он никого не любит, - сказала Наталья. - Ему так удобно. Мы обе ему удобны. Только я больше не хочу.
Она встала, взяла свою сумку, пошла к выходу. У дверей обернулась.
- Вы тоже не ждите его, Жанна. Не стоит он того, чтобы ждать.
Разводились через суд. Виктор до последнего упирался, не хотел делить квартиру, предлагал «жить как соседи» и «не выносить сор из избы». Но Наталья была непреклонна. Она наняла адвоката - женщину, которая видела таких дел сотни и не церемонилась. Квартиру оценили, разделили - доля Натальи ушла в денежную компенсацию. Небольшую, но достаточную, чтобы купить скромную однушку на окраине.
Переезжала она долго - не потому что вещей много, а потому что никак не могла решиться сделать этот последний шаг. Потом всё-таки собралась, наняла грузчиков, перевезла коробки. В новой квартире было пусто и тихо. Но теперь эта тишина была её собственной. Она сама выбирала, когда включать телевизор, а когда слушать тишину.
Сын приехал через месяц - без звонка, как когда-то приезжал в старую квартиру. Увидел голые стены, старый диван, стопку книг на полу и покачал головой.
- Ну и зачем тебе это, мам? Сидела бы дома, жила спокойно.
- Мне здесь спокойно, - сказала она.
Он огляделся, вздохнул, но спорить не стал. Сел на табуретку, помолчал. И вдруг сказал то, чего она не ожидала:
- Я, наверное, дурак был. Прости меня. Мы с Дашкой всё понимали, просто не хотели вникать. Думали, само устаканится.
У неё защипало в глазах. Она подошла, обняла его, такого большого и вдруг такого растерянного, и сказала:
- Ничего, сынок. Главное, что ты сейчас здесь.
До Нового года оставалось две недели. Наталья поставила небольшую ёлку - искусственную, но пушистую, повесила на неё старые игрушки. Достала из коробки мамин фартук, погладила вышитые розы и надела. Пошла на кухню, открыла холодильник - на полке стояли продукты, которые она купила, чтобы приготовить свой любимый салат. Не Виктора, не детей - свой. С крабами и кукурузой, тот самый, который она всегда делала на Новый год, но всегда кому-то он не нравился.
Она резала крабовые палочки и вдруг поймала себя на том, что напевает. Старую песню, которую не вспоминала сто лет. И внутри было не страшно. Не одиноко. Просто спокойно.
Она поняла, что больше не боится. Что одна - это не пустота, это пространство, которое можно заполнить тем, что любишь. Что терпеть - не значит быть сильной, а знать, когда уйти - вот это настоящая сила. Она посмотрела на свои руки - уже не молодые, с проступившими венами и старческими веснушками, но такие живые, тёплые. И улыбнулась.
За стеной у соседей играла музыка, где-то на улице лаяла собака, а здесь, в маленькой кухне, она крошила свежие огурцы и укроп. И впервые за долгое время Наталья почувствовала, что счастлива. Не потому что кто-то пришёл и сделал её счастливой, а потому что она сама смогла. Сама выбрала. Сама себя не предала.
Она убрала нарезанные овощи в миску, вытерла руки о фартук и подошла к окну. За стеклом шёл снег - крупный, пушистый, неторопливый. И было так хорошо стоять и просто смотреть. Никуда не бежать, никому не угождать. Просто быть.
Так Наталья себя ещё не знала. Но эта женщина, которая сейчас стояла у окна и улыбалась, начинала ей нравиться.
Она была дома. Впервые по-настоящему дома.