«Сожгу мастерскую, если поможешь соседке!» - орал наглый родственник. Но я нашла архив его отца и пошла в суд
Сериал «Долг за спасённую жизнь», часть 2 из 5.
- Руки убрал от двери, - Лариса шагнула в проём и упёрла деревянный черенок прямо в прорезиненную куртку санитара. - Ещё шаг сделаешь, я тебе этой палкой ключицу вынесу.
Здоровый мужик в брезентовых бахилах запнулся на пороге, тяжело моргнул и переступил с ноги на ногу. За его широкой спиной в полутёмном коридоре второго этажа дёргался Эдуард. Дутый жилет распахнут, в ухе торчит пластиковая штуковина гарнитуры, острый подбородок ходит ходуном.
- Гражданочка, вы препятствуете законным действиям, - зачастил Эдуард, пытаясь протиснуться вперёд. - На руках решение суда. Савельева социально опасна, заливает дом!
Он потряс сложенным бланком:
- Мы действуем по регламенту госпитализации. Отойдите, иначе вызову полицию!
- Набирай, - Лариса не сдвинулась ни на вершок. - Жми вызов. Заодно участковому покажем подпиленный стояк под раковиной.
Она шагнула вперёд:
- И решение покажи! Оно заочное, срок обжалования не вышел. Без приставов ломитесь среди ночи.
Она вытащила из кармана рабочий телефон, подняла на уровень глаз и нажала пальцем на экран.
- Ну-ка, повтори на запись фамилию и номер платной бригады. Для прокуратуры как раз материала не хватает.
Санитар Глеб оглянулся на Эдуарда, сплюнул под ноги на мокрый пол и опустил брезентовые носилки.
- Слышь, Платоныч, - буркнул санитар. - Ты говорил, бабка тихая и одна.
Он сплюнул на мокрый пол:
- Про скандал и камеру уговора не было. Под статью за самоуправство не пойду.
- Я вам деньги перевёл! - взвизгнул Эдуард, брызгая слюной. - Забирайте её, она невменяемая!
- Себя забери, - отрезал санитар. Он подцепил носилки за лямку и попятился к лестнице. - Поехали, Серёга. Тут ловить нечего, пусть сами судятся.
Второй санитар, стоявший на площадке этажом ниже, даже не стал подниматься, сразу зашагал вниз по деревянным ступеням.
Эдуард остался один на площадке. Лицо у него потемнело, жилет ходил ходуном от частого дыхания. Он шагнул к Ларисе вплотную, так что шибануло дешёвым табаком и мятной жвачкой.
- Ты пожалеешь, закройщица, - прошипел Эдуард в лицо. - Заступилась за перечницу и героиней стала?
Он осклабился:
- Мастерская внизу. Один окурок в щель подвала, и весь твой брезент пеплом пойдёт. Поняла меня?
Лариса не отвела взгляда. Она сжала черенок так, что дерево скрипнуло в ладони.
- Попробуй чиркни. Вся улица знает, кто сюда рвался. А теперь пошёл вон отсюда, пока я с лестницы тебя не спустила.
Эдуард дёрнул щекой, плюнул под порог и быстро зашагал вниз, громко стуча подошвами по гнилым ступеням шлакоблочного барака.
Лариса дождалась, пока внизу хлопнет тяжёлая подъездная дверь, шагнула назад в квартиру Глафиры и притянула расщеплённую створку. Замок был выломан с мясом, верхняя петля болталась. Она достала из кармана рабочего фартука плоскогубцы, накинула на остатки косяка толстую медную проволоку и закрутила её в тугой узел.
Вода больше не хлестала, но с потолка всё ещё мерно капало в цинковое корыто, глухо отдаваясь по всей комнате.
Глафира Серафимовна сидела на продавленной тахте, поджав под себя больную правую ногу. Старый ватник был наглухо застёгнут под горло, седые волосы спутались. Сухими, покрытыми грубыми белыми шрамами пальцами она держала край суконного одеяла.
- Убрались? - голос у старухи был хриплый, каркающий, но без единой слезинки.
- Убрались, - Лариса подошла к раскладному столу с мокрыми папками. - Но вернутся. Этот хлыщ так просто не отвяжется.
Она стряхнула воду со столешницы:
- Зачем ему дом, Глафира Серафимовна? Тут же развалюха, стены трещат.
- Развалюха, говоришь? - Глафира оскалила желтоватые зубы. - Земля под нами не развалюха. Дорогу вокруг посёлка тянуть будут, трассу на комбинат.
Она кивнула на угол:
- Наш дом под развязку идёт. За снос платят живые деньги. Ему земля нужна, а меня - в интернат, чтоб под ногами не путалась.
Она с кряхтением опустила ноги на пол, сунула ступни в стоптанные войлочные чуни и поднялась, опираясь ладонью о стену.
- Нечего столбом стоять, Лариска, - прокряхтела Глафира. - Тряпку бери, воду сгоняй.
Она шаркнула войлочной чуней:
- Вспучит линолеум - буду спотыкаться. У меня ноги не казённые, чтоб через бугры прыгать.
Лариса невольно усмехнулась про себя. Только что чуть силой не увезли, а командует так, будто на разъезде санитарным поездом заведует.
- Сейчас соберу, - Лариса отжала швабру в ведро. - Откуда у него бумага судебная взялась?
Она выпрямилась:
- Суд не может признать недееспособной без врачей и комиссии.
Глафира подошла к старому комоду, у которого подломилась передняя ножка. Наклонилась, покряхтывая, и заглянула под столешницу.
- Врачи были, - бросила Глафира через плечо. - Приволок крашеную бабу, якобы из собеса. Посветила фонариком, почиркала в тетрадке и ушла.
Она заглянула под столешницу:
- А на той неделе письмо принесли. Я расписываться не стала, прогнала почтальонку. Думала, опять перерасчёт за тепло.
Лариса отставила ведро, подошла к комоду и присела на корточки.
- Давайте помогу. Что ищете?
- В глубине, под нижним ящиком, - Глафира ткнула пальцем в перекошенное нутро. - Двойная планка прибита. Туда документы прятала.
Она нахмурилась:
- Думала, архив санитарный ищет. А он в другой ящик лазил.
Лариса просунула руку под отсыревшую фанеру, нащупала тугую деревянную рейку, надавила сбоку. Дерево поддалось с сухим треском. Из потайного паза выпал плотный полиэтиленовый пакет, наглухо обмотанный чёрной липкой лентой.
Она подцепила край ленты ногтем, развернула слои. Внутри лежали не старые пожелтевшие справки прошлых лет, а свежие белые листы с яркими синими печатями коммерческой клиники.
Лариса развернула первый лист. На бланке с тиснением «Медицинский центр Эксперт-Плюс» крупными буквами значилось: «Заключение врачебной комиссии по результатам амбулаторного освидетельствования».
Она пробежала глазами по строчкам:
«Пациентка: Савельева Глафира Серафимовна. Диагноз: Сосудистая деменция тяжёлой степени с выраженными нарушениями когнитивных функций, дезориентацией во времени и пространстве, стойкими бредовыми идеями ущерба. Не способна понимать значение своих действий и руководить ими. Нуждается в постоянном постороннем уходе и помещении в специализированное стационарное учреждение психоневрологического профиля».
Внизу стояли три подписи с круглыми печатями.
- Ничего себе паёк оформили, - выдохнула Лариса. - Глафира Серафимовна, тут написано, что вы людей не узнаёте, в собственном коридоре теряетесь и печку пытались поджечь.
- Брехня, - отчеканила Глафира, швырнув лист на стол. - Я ту девку пять минут видела! Спросила, какой год и кто председатель.
Старуха сжала кулаки:
- Я ей сказала, что председатель вор, а год на календаре напечатан. Она записала и ушла. А тут простыню накатали!
Лариса перевернула следующий лист. Вместе с медицинским заключением лежала копия платёжного поручения. Плательщик - Савельев Эдуард Платонович. Сумма - сорок пять тысяч рублей. Назначение платежа: «За проведение комплексного комиссионного экспертного исследования на дому».
- Вот цена вашей деменции, - Лариса показала квитанцию. - Сорок пять тысяч отвалил за липовую комиссию. На этом суд заочное решение и вынес.
Она перевернула лист:
- Судья вас в глаза не видел. Через неделю решение вступит в силу, и придут приставы в форме. Тогда слушать не станут.
Глафира тяжело опустилась на табурет, сцепила пальцы на коленях. Впервые за всё утро в её колючих глазах мелькнула растерянность.
- И что делать? - спросила Глафира тихо. - У меня никого нет. Родни нет.
Она сцепила пальцы:
- Этот седьмая вода на киселе, сын отцовского брата. Куда мне идти?
- В суд идти, - твёрдо сказала Лариса. - Заявление писать об отмене заочного решения. Экспертизу требовать в государственной больнице.
Она убрала бумаги:
- Вы в здравом уме, память железная. Ни один нормальный врач деменцию не подтвердит.
Дверь в коридор внезапно заскрипела, медная проволока на косяке натянулась. В комнату протиснулась Юлия. На ней была короткая куртка, на шее болтались телефонные наушники. Глаза у дочери были красные, губы дрожали от злости и сырого холода.
- Мама! - крикнула она с порога, даже не глядя на Глафиру. - Ты тут сидишь, а внизу потоп! Ты видела, что в мастерской творится?
Лариса поднялась с пола, вытирая руки о фартук.
- Юля, не кричи. Перекрыли уже стояк, сейчас всё уберём.
- Что уберём? - Юля шагнула в комнату, наступая в лужу. - Там брезент насквозь промок! Все тридцать комплектов зимней спецодежды!
Она всплеснула руками:
- Завтра с утра машина за кроем. Не отдадим - неустойку вкатят! Чем отдавать будем? Задатком нашим?
Она повернулась к Глафире, лицо её пылало:
- Из-за вас всё! Вечно у вас то кран сорвёт, то вонь на весь подъезд! Из-за вашей рухляди мы на улице останемся!
- Юля, замолчи, - оборвала её Лариса. Голос прозвучал негромко, но дочь осеклась. - Воду не она пустила. Стояк спилили снаружи, из общего короба.
- Какая разница, кто спилил! - сорвалась Юля в слёзы. - У нас до конца недели срок по выкупу комнаты истекает!
Она сжала кулаки:
- Не принесём остаток - задаток сгорит! Сто восемьдесят тысяч! Мы их по копейке собирали, по ночам шили. Хочешь всё бабке подарить?
- Не ори на мать, соплячка, - сказала Глафира глухо. - Твоя мать родилась только потому, что я на разъезде теплушку держала и бушлат подстелила.
Она тяжело посмотрела на девушку:
- Не было бы меня, и тебя бы на свете не пищало.
- Хватит сказок про бушлаты! - Юля топнула ногой, брызнув грязной водой. - Сейчас другое время, каждый сам за себя!
Она повернулась к выходу:
- Пойдём вниз, мама. Спасай свои тряпки, пока они окончательно не сгнили!
Она развернулась и выбежала на лестницу, громко стуча по деревянным перилам.
Лариса постояла секунду, глядя на мокрый листок с фальшивым диагнозом. Затем аккуратно сложила медицинское заключение вчетверо и сунула во внутренний карман рабочей жилетки.
- Я сейчас спущусь, посмотрю, что там с кроем, - сказала она Глафире. - Дверь на проволоку закрутите изнутри. Никому не открывайте, даже если стучать будут. Я скоро вернусь.
- Иди, - буркнула старуха, отворачиваясь к мокрому комоду. - Иди спасай свои робы. Только пуговицу из кармана не потеряй. Она тебе ещё пригодится.
Лариса спустилась на первый этаж. В коридоре было темно, с потолочной балки срывались редкие капли.
В её мастерской, которая одновременно служила прихожей и рабочей зоной, было сыро и неуютно. С потолочной балки прямо на длинный раскройный стол из фанеры мерно капала грязная вода. На столе лежали стопки раскроенного брезента - тридцать заготовок для комбинезонов рабочих шпалопропиточного завода. Ткань пропиталась ржавой водой, потемнела и обвисла, как сырое мясо.
Юля стояла посреди комнаты с эмалированным ведром в руках и плакала, не вытирая щёк.
- Всё пропало, - всхлипнула Юля. - Брезент со спецпропиткой. Высохнет пятнами - приёмщица оформит брак.
Она опустила руки:
- Не возьмут такой крой. Штраф выпишут и за ткань удержат.
Лариса подошла к столу, провела пальцами по мокрому краю верхнего слоя. Ткань была тяжёлой, ледяной, но плотной.
- Не сопливить, - Лариса взялась за край первой стопки. - Сначала меряем, потом режем. Брезент водоотталкивающий, пропитка внутри волокна.
Она встряхнула мокрое полотно:
- Сверху только ржавчина осела. Будем считать, ткань прошла проверку святой водой из лопнувшего стояка.
Она скинула рабочую куртку, закатала рукава фланелевой рубашки и взялась за край первой стопки.
- Бери с того конца. Будем снимать по одному слою и на верёвки развешивать. Печку-буржуйку растопим, обрезками сухими заложим. До утра сквозняк устроим - отойдёт ткань.
- Мама, ты в своём уме? - Юля опустила ведро. - Какая буржуйка? До утра времени нет!
Она оглянулась на дверь:
- Думаешь, Эдуард просто так пугал? Он видел, что мы одни в бараке!
- Работай давай, - Лариса сдёрнула верхний пласт мокрой ткани и перекинула через деревянную перекладину под потолком. - Глаза боятся, а руки делают.
Дальше пошла тяжёлая, монотонная работа. Они перетаскали весь брезент, развесили полотнища по комнате, подставили под капель тазы и корыта. Лариса растопила чугунную печку в углу, заложила сухими сосновыми обрезками от лекал. По комнате пошло густое, смолистое тепло, смешанное с паром от сохнущей ткани.
Юля выбилась из сил, села на табурет у стены и уронила голову на руки.
- Не могу больше, - пробормотала Юля, уронив голову на руки. - Зачем тебе эта старуха? Упекут в интернат - там хоть уход будет и кормёжка.
Она подняла заплаканное лицо:
- Ей без разницы, она жизнь прожила. А упустим комнату - хозяйка цену поднимет. Вовек из барака не выберемся.
Лариса налила в кружку кипячёной воды, сделала глоток.
- Ты бабушку Аню помнишь? - спросила она тихо.
- Смутно, - Юля не подняла головы. - Маленькая я была, когда её не стало. Помню только, что она всегда руки грела у плиты.
- Она руки грела, потому что в теплушке пальцы отморозила, - сказала Лариса, глядя на огонь. - Поезд встал в степи, буран, уголь кончился.
Она подбросила щепу:
- У матери схватки, а в вагоне мороз. Глафира свой ватник отдала, спиртом растирала до утра. Не было бы её - не было бы нас.
- Понимаю, - глухо отозвалась дочь. - Только сейчас не буран. Сейчас каждый за свой карман держится.
- А совесть за чей карман держится? - Лариса поставила кружку на стол. - Сдам бабку - в зеркало смотреть не смогу.
Она повернулась к дочери:
- И тебе в глаза не смогу глядеть, когда поймёшь, на чьих костях мы комнату выкупили.
В этот момент за дверью мастерской послышался тяжёлый, неторопливый шаг.
Шаги были чужие. В бараке все ходили мягко, приберегая старые полы. Этот шёл уверенно, по-хозяйски, подошвы отпечатывались в сырых досках коридора.
Дверь без стука распахнулась.
На пороге стоял Эдуард. Дутый жилет был расстёгнут, под ним темнел плотный свитер. Руки он держал в карманах. В полумраке мастерской его маленькие глазки цепко оглядели развешанный брезент, печку, мокрые тазы на полу.
- Сушитесь? - протянул он с усмешкой. - Молодцы. Чистоплюйки. Только зря дрова переводите.
Юля вскочила с табурета, испуганно отступив за спину матери.
Лариса выпрямилась, не опуская рукавов.
- Ты как сюда зашёл? Я дверь входную на крюк закрывала.
- Твой крюк отвёрткой открывается за две секунды, - Эдуард шагнул внутрь мастерской, не вытирая ног. - Поговорить надо, закройщица. Без свидетелей и без швабр.
- Нам не о чем разговаривать. Выметайся, пока полицию не вызвала.
- Не вызовешь, - спокойно сказал Эдуард, бросив лист на верстак. - Почитай. Это копия постановления о назначении опекуна.
Он ухмыльнулся:
- Я официальный представитель Савельевой. Имею право проверять помещение и устранять аварии. Нахожусь здесь законно.
- Фальшивка твоя бумага, - отрезала Лариса. - И комиссия за сорок пять тысяч - чистая уголовная статья. Я её сфотографировала.
Она шагнула к верстаку:
- Завтра утром копии будут в прокуратуре и следственном комитете.
Лицо Эдуарда на мгновение окаменело. Усмешка сползла, глаза сузились.
- Ты не поняла, с кем связалась, тётка, - сипло проговорил Эдуард. - Прокуратура твою бумагу месяц рассматривать будет.
Он шагнул ближе:
- А через неделю решение вступит в силу. Бабка поедет в Сосновку в один конец. Пара месяцев - и сердечная недостаточность.
- Мама... - пискнула сзади Юля, хватая Ларису за край рубашки.
Лариса слегка отодвинула дочь назад.
- Дальше что? - спросила она в упор.
- А дальше то, - Эдуард упёрся кулаками в раскройный стол. - У тебя ровно сутки. До завтрашнего вечера.
Он прищурился:
- Забираешь заявления, не суёшься в суд и отдаёшь мне санитарный архив, который старая дура где-то прячет.
- А если нет?
- А если нет, твой сарай заполыхает так, что пожарные не успеют, - усмехнулся Эдуард. - Перекрытия деревянные, тяга отличная. Потеряешь всё: станки, ткань, жильё.
Он подался вперёд:
- Задаток твой сгорит, дочь пойдёт на вокзал ночевать. Выбирай: чужая бабка или своя шкура.
Лариса не стала слушать дальше. Она схватила с верстака тяжёлые портновские ножницы и с размаху вогнала острое лезвие в край деревянной столешницы, прямо в двух дюймах от его растопыренной ладони. Лезвие вошло глубоко, со звонким треском. Вторым движением ударила массивным металлическим кольцом по его пальцам.
- Пошёл вон, - сказала она шёпотом, от которого у Эдуарда дёрнулся кадык. - Ещё раз руку протянешь - без пальцев останешься.
Эдуард отдёрнул руку, зашипел от боли, прижимая ушибленную кисть к груди. В глазах его мелькнул откровенный страх.
- Ты бешеная... - выдохнул он, пятясь к выходу. - До завтрашнего вечера, закройщица. Завтра здесь всё прахом пойдёт.
Он выскочил в коридор, и входная дверь за ним с грохотом захлопнулась.
В мастерской повисла тишина, нарушаемая только гудением огня в буржуйке и частым прерывистым дыханием Юли.
Девушка опустилась прямо на дощатый пол, обхватив колени руками.
- Мамочка... он же сожжёт нас... Он сожжёт всё... Отдай ему эти проклятые тетради, отдай! Что тебе дороже - чужая бабка или мы?!
Лариса стояла неподвижно, глядя на ножницы, торчащие из верстака. Внутри не было страха - только холодный, собранный расчёт, с каким она всегда подходила к самому сложному и безнадёжному крою.
- Вставай, Юля, - Лариса взяла дочь за локоть и подняла на ноги. - Хватит сырость разводить.
Она оглядела мастерскую:
- Он бесится, потому что боится. Было бы всё схвачено - с огнём бы не лез.
Она быстро прошла в угол мастерской, где стояли две жестяные канистры с машинным маслом и бутыль с растворителем для чистки челноков.
- Бери канистры, - скомандовала Лариса. - Перетаскиваем в кирпичный пристенок под лестницей. Там бетонный пол, огню не за что зацепиться.
Она указала на угол:
- Потом наберём четыре ведра воды и поставим у порога.
- Мама, зачем? - всхлипнула дочь, но за ручку канистры взялась.
- Затем, что сидеть и ждать поджога мы не будем. Мы подготовимся.
Они вдвоём перетаскали всю горючую химию, задвинули её за железную дверцу вентиляционной ниши. Лариса наполнила вёдра ледяной водой из уцелевшего нижнего крана, расставила вдоль стены, а у косяка положила тяжёлый плотницкий топор.
- Ты остаёшься здесь, - сказала Лариса, застёгивая куртку. - Дверь запри на засов, в окно не выглядывай.
Она передала дочери железный обрезок:
- Услышишь шум - бей по батарее трубой. Соседи не глухие, выскочат.
- А ты куда? - Юля ухватилась за её рукав.
- Наверх. К Глафире.
- Зачем? Мама, не ходи туда!
- Затем, что надо понять, за какую именно запись этот шакал готов дом спалить, - Лариса высвободила руку. - Закрывайся.
Она поднялась на второй этаж. Ступени скрипели под ногами. Проволока на двери Глафиры была слегка сдвинута, но держала крепко. Лариса постучала условным стуком: три коротких удара в деревянную филёнку.
Внутри послышалось шурканье войлочных чуней, проволоку открутили, и створка приоткрылась.
Глафира стояла на пороге с тяжёлой чугунной сковородой в руке. Разглядев Ларису, она опустила чугун на полку.
- Слышала я, как этот кобель внизу гавкал, - сказала старуха, пропуская её внутрь. - Угрожал?
- Угрожал, - Лариса закрутила проволоку обратно. - Обещал цех спалить дотла, если архив санитарной бригады до завтра не отдадим.
Глафира усмехнулась, подошла к столу и включила настольную лампу с треснувшим зелёным абажуром.
- Значит, допекло его, - проскрипела она. - Значит, чует, что петля на шее затягивается.
На столе лежали три толстые канцелярские папки в сером картоне, перевязанные суровым шпагатом. Края листов отсырели от недавнего потопа, бумага потемнела, но чернила - старые, фиолетовые, советские - держались намертво.
- Вот они, вызовы наши, - Глафира положила ладонь на верхнюю папку. - С того года, как разъезд закрыли, всё у себя держала.
Она погладила картонную обложку:
- Начальник велел в печь спустить, а я не дала. Знала: настанет день, когда каждая строчка станет ценой в жизнь.
Лариса села напротив, придвинула к себе среднюю папку с полустёртой надписью чернилами: «Журнал экстренных выездов линейной санитарной бригады МПС. Февраль 1989 года».
Осторожно, стараясь не порвать отсыревшие страницы, она развернула титульный лист.
- Глафира Серафимовна, что он там ищет? Почему именно этот год?
Старуха села на табурет, сцепила узловатые пальцы.
- Отец его, Платон, складом заведовал, - заговорила Глафира глухо. - Состав под откос пошёл, и Платон три вагона сортового проката и брезент списал как сгоревшие.
Она сжала сухие пальцы:
- Налево загнал артельщикам. А чтобы концы спрятать, оформил акты о гибели людей. Будто бригада путейцев в теплушке сгорела.
Лариса подняла глаза от пожелтевших страниц.
- А на самом деле?
- А никакой бригады там не было, - отчеканила Глафира. - В вагоне твоя мать рожала, да я возле неё трое суток дежурила.
Старуха постучала по папке:
- В журнале поминутно записано, кто был на разъезде и кто жив остался.
Она перевернула страницу:
- Если журнал в суд ляжет - приватизация их семейки рухнет. Участок Платон по подложным бумагам переписал.
Лариса медленно перевернула плотный лист. На странице, ровным фельдшерским почерком с наклоном влево, фиолетовыми чернилами было выведено:
«18 февраля 1989 г. Разъезд 114. Занос путей. Оказана экстренная акушерская помощь гражданке Воропаевой Анне Ильиничне. Роды вторые, срочные, в условиях неотапливаемого вагона. Рождена живая доношенная девочка. Вес ориентировочно 3200. Пуповина перевязана суровой нитью с фиксацией форменной пуговицей МПС за неимением зажима. Фельдшер Савельева Г.С.».
Рядом стояла подпись и круглая служебная печать линейного медпункта.
Лариса провела пальцем по выцветшим строчкам. Бумага была шершавой, отсыревшей по углам.
- Вот оно, - тихо сказала Лариса. - Вот почему готов людей жечь.
Она взглянула на Глафиру:
- С этим журналом он не просто землю потеряет. Он пойдёт под уголовное дело за мошенничество в особо крупном размере.
- То-то и оно, - Глафира тяжело вздохнула. - Только у него решение суда о моей деменции.
Она посмотрела на сырой угол:
- Через семь дней меня в Сосновку увезут, а архив сожгут. Экспертизу за день никто не назначит.
Лариса решительно закрыла папку, аккуратно завязала тесёмки и завернула её в сухой полиэтилен.
- Назначат, - Лариса поднялась с места. - Завтра в восемь утра буду у дверей председателя районного суда. С журналом, квитанцией и заявлением.
Она завернула папку:
- А ты, Глафира Серафимовна, готовься. Завтра поедем в диспансер проходить настоящих врачей.
- У меня сапоги худые, - проворчала старуха, но в глазах её впервые за много дней загорелся живой, упрямый огонёк. - И пальто молью битое.
- Найдём пальто, - Лариса спрятала свёрток под куртку. - Я тебе из нового брезента такое сошью, никакая Сосновка не подступится.
Она подошла к окну, осторожно отодвинула край занавески. Внизу, в темноте переулка, у старого забора стояла тёмная машина с выключенными фарами. Внутри салона светился экран телефона.
Эдуард караулил дом.
Лариса опустила занавеску, поправила свёрток на груди и повернулась к выходу. Отступать было некуда: позади оставалась жизнь её матери, впереди - открытая война за дом, за правду и за будущее собственной дочери.
Вот так и проверяются люди на излом: когда на одной чаше весов лежат чужая беда и старый долг, а на другой - собственный покой и скопленные тяжёлым трудом деньги. Лариса Юрьевна могла бы запереться в своей мастерской, досушить брезент и сделать вид, что ничего не слышала. Только вот фальшивый покой всегда обходится дороже открытого боя.
Эдуард думал, что испугает двух женщин огнём и липовыми бумажками. Но он не учёл одного: те, кто держал в руках человеческую жизнь на глухом разъезде в лютый буран, от подлости и угроз не бегают.
А как бы вы поступили на месте Ларисы? Стали бы рисковать мастерской и накопленными деньгами ради справедливости или подумали бы в первую очередь о своей семье? Напишите в комментариях, для меня это важно. И обязательно подпишитесь на канал, чтобы не пропустить третью главу. Дальше начнётся открытая схватка за архив.