Сын привел аферистов забрать мою землю, пока я лежала без сил - склочная соседка выставила их вон и спасла хутор
Пятничные сумерки наползали на подоконник липкой серой мутью. За двойным рассохшимся стеклом бывшего общежития завода железобетонных изделий глухо подвывал ранний ноябрьский ветер, швыряя в раму жесткую, колючую ледяную крупу.
Алевтина Савельевна лежала на узком железном топчане и боялась пошевелить носком валенка. Поясницу с полудня сжало так, будто между суставами вогнали тяжелый железнодорожный костыль. Стоило вдохнуть глубже обычного, как в крестец стреляло сухой электрической судорогой, отдававшей под ребра.
На табуретке у изголовья натужно зажужжал старенький кнопочный аппарат. Корпус мелко подпрыгивал на вытертой газете. Алевтина Савельевна сцепила зубы до скрежета, повела плечом, нащупала шершавую крышку и с трудом надавила на зеленую кнопку.
- Илюша? Ты где? - шепотом выдохнула она, удерживая стон в горле.
- Мам, я на погрузке застрял, - затараторил в динамике сын. Голос у Ильи был ломкий, торопливый, с виноватым взлаиванием. - Дорогу на выезд переметает. МЧС предупреждение прислало, на мосту чистый лед. Я из города сегодня не выберусь, фургон на лысой резине крутит. Давай ты там полежи до воскресенья.
- Илья, у меня кружка пустая. С утра встать не могу. Мазь от суставов на окне осталась, не дотянусь никак. Хоть бы воды подал.
- Потерпи маленько! - крикнул сын сквозь шум мотора. - Сама поперлась в город в метель!
Он шумно выдохнул в трубку:
- Сидела бы с гусями на хуторе. Не дергай меня, рейс горит!
В трубке сухо щелкнуло, и пошли короткие частые гудки.
Алевтина Савельевна медленно опустила руку на байковое одеяло. Во рту пересохло до едкой горечи. На табуретке, рядом с замолчавшим телефоном, стояла полулитровая стеклянная банка с остатками остывшего кипятка. Женщина попробовала опереться на правый локоть. Позвоночник немедленно отозвался такой резкой вспышкой, что перед глазами поплыли желтые круги. Пальцы соскользнули по гладкому краю. Банка качнулась, слетела на крашеный дощатый пол и с сухим треском раскололась, плеснув холодной водой по вытертому половику.
Осколки брызнули под кровать. Алевтина Савельевна уткнулась лицом в жесткую перьевую подушку и глухо завыла от собственного бессилия. До хутора тридцать километров, птичник не топлен, а в этой казенной комнатушке до понедельника живой души не сыщешь.
В длинном коридоре четвертого этажа гулко хлопнула тяжелая входная дверь секции. Послышались тяжелые, размеренные шаги. Человек шел не торопясь, твердо припечатывая подошвы к бетонному полу, шурша клеенчатым подолом фартука. Возле сорок второй комнаты шаги замерли.
Раздался короткий скрежет: в замочную скважину без стука и предупреждения вошел чужой ключ. Медная вертушка провернулась дважды, фанерная дверь скрипнула и распахнулась настежь, ударившись о резиновый ограничитель на стене.
На пороге стояла Фаина Игнатьевна.
Все жильцы переделанного под жилье заводского крыла боялись Фаину как огня. Бывший ревизор районного пищеторга, сухопарая, с лицом цвета лежалой сосновой коры и взглядом, от которого у местных слесарей падали на пол разводные номера, держала секцию в железных тисках. Она строчила жалобы во все инстанции по малейшему поводу, лично перекрывала вентили забывчивым соседям и хранила у себя дубликаты ключей от всех девяти комнат этажа на случай внезапной коммунальной аварии.
- Хватит в темноте лежать, - с порога отчеканила Фаина Игнатьевна, щелкая настенным тумблером. - Открывай, я тебе бульон принесла и дежурного врача в поликлинике на уши поставила.
Под потолком тускло загорелась пыльная лампочка без плафона. Соседка прошла к столу, отодвинула ногой осколок банки и поставила на клеенку пузатую пол-литровую емкость, плотно укутанную в махровое полотенце.
- Я не просила, - выдавила Алевтина Савельевна, пытаясь подтянуть одеяло повыше к горлу.
- Было б кого спрашивать, - отрезала Фаина. - Сквозь стену слышно, как стонешь.
Она сдвинула чугунную сковороду на подоконнике:
- Сквозняк из вентиляции тянет, он у меня по акту числится. Поворачивайся на живот.
- Не могу я. В ногу отдает.
- Повернешься. Не корова в болоте.
Фаина Игнатьевна стянула с рук толстые шерстяные рукавицы, сунула их в карман передника и подошла к топчану. Руки у бывшей ревизорши оказались неожиданно горячими, жесткими и цепкими. Без лишних церемоний она подцепила край одеяла, задрала байковую ночную рубаху Алевтины и резко, до сухого щелчка в суставах, надавила согнутыми пальцами чуть выше копчика.
Алевтина вскрикнула, комкая край матраса.
- Защемило седалищный, - деловито определила Фаина.
Она вытащила из кармана жестяную плоскую коробочку, содрала зубами крышку и зачерпнула темную мазь:
- Терпи. Мазь конская, насквозь прогреет.
Она щедро мазнула по пояснице:
- Участковый раньше ночи не приползет. У них две машины на район, обе по поселкам мотаются.
Шершавые ладони с тяжелой силой пошли вдоль онемевшего позвоночника. Кожу словно обдало кипятком, но следом за жгучим уколом пришло глубокое, распирающее тепло. Судорожный узел в пояснице начал медленно, неохотно расправляться. Алевтина Савельевна уткнулась лбом в согнутую руку, чувствуя, как отступает тупая тошнота, державшая ее с самого утра.
- Илья где твой? - не прекращая растирать, спросила Фаина.
- В рейсе он. Дорогу говорит занесло напрочь.
- Врет твой Илья, - Фаина провела ребром ладони поперек поясницы. - Стоит фургон во дворе у будки. Еще засветло встал.
Она нажала сильнее:
- Сидит в кабине с мужиком. Бумаги какие-то листают.
Алевтина дернулась было привстать, но крепкая рука намертво прижала ее к топчану.
- Лежи, сказано. Сейчас бульона хлебнешь. Я туда укропного семени насыпала, почки прогонит, отек спадет.
Вскоре Алевтина Савельевна уже сидела на краю постели, уперев локти в колени. В руках она держала толстостенную эмалированную кружку с янтарным куриным отваром. Тепло разливалось по телу, возвращая способность шевелиться. Поясницу все еще тянуло глухой тяжестью, но ноги перестали быть чужими, пальцы слушались.
- Спасибо тебе, Игнатьевна, - негромко сказала Алевтина. - А то я думала, до утра тут не дотяну.
- Не дотянет она, - проворчала соседка, сметая осколки в совок. - У меня проверка по графику через две недели.
Она выпрямилась:
- Чего с хутора сорвалась? Птицу на кого бросила в заморозки?
- Соседу зерна отдала, чтоб птицу покормил, - вздохнула Алевтина. - Сама индюшатину на базар привезла.
Она опустила глаза:
- На станции спину сорвала, мешки таская. Думала, Илья отвезет обратно, а вышло вон как.
В подъезде внизу гулко бухнула парадная дверь. Сквозь плиты перекрытия донеслись торопливые шаги. Двое тяжело поднимались по лестнице, переступая через ступеньку.
- Легки на помине, - Фаина Игнатьевна выпрямилась, прислонив совок к дверному косяку. - Топают, словно кони в ночном. По коврам бы так не ходили.
Дверь распахнулась без малейшего стука.
В комнату шагнул Илья. Плечи его болоньевой дутой куртки были густо облеплены мокрым серым снегом, воротник поднят до подбородка. Глаза у сына бегали из стороны в сторону, лицо раскраснелось от сырого уличного ветра. Следом за ним, протискиваясь в узкий дверной проем, вошел плотный коренастый мужчина в добротном дубленом полушубке, с круглым сытым лицом и тяжелой папкой под мышкой.
- Мама! - заговорил Илья, не глядя на Фаину. - Слава богу, сидишь! Звонил, думал, совсем перекосило.
Он отступил на шаг:
- Вот, Тараса Юрьевича привез. Человек сквозь метель пробивался, чтобы все на месте решить.
Алевтина Савельевна медленно поставила пустую кружку на край стола.
- Ты же говорил, на погрузке застрял. Трассу тебе перекрыли.
Илья на секунду сбился, нервно дернул бегунок молнии на куртке и покосился на спутника.
- Ну так пробились! Окно дали по встречной полосе. Мам, дело срочное, до понедельника ждать никак нельзя. У Тараса Юрьевича по нашей хуторской земле вопрос безотлагательный.
Мужчина в полушубке сделал шаг вперед, сразу заполнив собой почти все пространство между кроватью и столом. Он стряхнул с рукавиц мокрый снег, расстегнул металлическую молнию на папке, вынул веером несколько листов казенной бумаги с гербовыми заголовками и бросил их прямо поверх одеяла у ног Алевтины Савельевны.
- Добрый вечер, хозяйка, - вкрадчиво начал Тарас. - Времени в обрез, погоду видите сами.
Он шагнул ближе:
- Держите на хуторе двенадцать гектаров. Земля сельхозназначения, совхозный пай плюс усадьба мужа. Так ведь?
- Моя земля, - Алевтина подобрала ноги под одеяло. - Мы с мужем с молодости птичник держали.
Она подняла подбородок:
- Каждое бревно сами ставили. Тебе до нее какое дело?
- Дело государственное, гражданка, - усмехнулся Тарас. - Землю используете с нарушениями. Пашни нет, бурьян выше забора.
Он ткнул пальцем в бумагу:
- Вчера земельный комитет оформил выезд. Вот предписание об изъятии за нецелевое использование.
Он бросил листы на одеяло:
- Штраф двести сорок тысяч. А к концу месяца надел уйдет в фонд перераспределения без выплат.
- Мам, слышишь? - зашептал Илья, присев рядом. - Отберут задаром! Тарас Юрьевич прямо сейчас согласен пай выкупить.
Он тронул край матраса:
- Триста тысяч наличными отдает! Штраф сам закроет. Подпиши соглашение, а в понедельник в МФЦ заедем подтвердить.
Тарас ловким движением выщелкнул из кармашка папки пластиковую ручку и протянул ее Алевтине.
- Распишитесь, бабушка. Спасайте деньги, пока есть возможность. Три сотни тысяч в вашем возрасте на дороге не валяются, на дрова и фельдшера хватит с головой.
Алевтина Савельевна посмотрела на протянутую ручку, затем перевела взгляд на сына. Илья дышал тяжело, ноздри у него вздрагивали, а в глазах стояла такая отчаянная, мутная жадность, что у матери внутри словно опустилась холодная тяжесть.
- Какое изъятие? - глухо спросила Алевтина. - У меня шестьсот голов птицы на зиму. Инкубаторная станция работает.
Она сжала пальцы на одеяле:
- Мы линию тянули, подстанцию ставили. У меня птицеводческое подворье по всем книгам записано!
- Законодательство поменялось, гражданка, - перебил Тарас, наклоняясь ниже.
Его пальцы настойчиво коснулись ладони Алевтины, пытаясь силой втиснуть ручку ей в руку:
- Хватит лекции читать. Подписывайте, пока трассу грейдеры не перекрыли.
- Не стану я ничего подписывать, - Алевтина спрятала руки под мышки. - В понедельник сама в районный земельный отдел поеду. Ногами дойду, спрошу, кто там выезды оформлял.
- Куда ты пойдешь? - сорвался Илья. - С кровати слезть не можешь!
Он вскочил, вцепившись пальцами в плечо матери сквозь байковую ткань:
- У меня фургон приставы забирают, долг по кредиту! Машину отберут, чем семью кормить?
Он тряхнул ее за плечо:
- Тебе мерзлая глина дороже сына?
В комнате повисла тяжелая, гулкая тишина. Слышно было только, как ледяная крупа сечет по рассохшемуся стеклу.
Алевтина Савельевна смотрела в лицо сыну, и внутри нее словно рушилась старая каменная ограда. Не о ее спине он думал, не о пустой кружке и не о холодной постели. Он привез чужого ушлого человека к лежачей матери, чтобы вырвать землю под складскую площадку у строящейся объездной дороги. О строительстве объездной еще в августе на хуторе говорили: земли у развилки взлетели в цене вдесятеро, там логистический узел планировали ставить.
Тарас помрачнел, шагнул вплотную и грубо сжал запястье Алевтины, выдергивая ее руку из-под одеяла.
- Давай, бабка, не крути хвостом. Сгибай пальцы и ставь закорючку. Сказано русским языком: парень без работы останется.
Закончить фразу он не успел.
Сбоку раздался короткий, звонкий свист. Фаина Игнатьевна, стоявшая до сих пор неподвижно у платяного шкафа, с размаху опустила тяжелую деревянную полуметровую линейку прямо по пальцам Тараса.
Мужчина взвыл, отдернул руку и затряс онемевшей кистью, выронив ручку на одеяло.
- Руки убрал от больного человека, боров, - ледяным голосом произнесла Фаина Игнатьевна.
Ее сухое лицо оставалось абсолютно спокойным, только ноздри хищно дрогнули. Она шагнула вперед, сгребла с одеяла все листы бумаги вместе с папкой и прижала их к своему вытертому фартуку.
- Ты кто такая вообще? - прохрипел Тарас, наливаясь темной краской. - Пошла вон отсюда, старая перечница! Илья, забери у нее документы, ты мужик или кто?
Илья дернулся было к соседке, но Фаина выставила вперед острую деревянную линейку, направив ее конец точно в переносицу парня.
- Только дернись, охламон, - прикрикнула Фаина. - Заявление накатаю, до утра в камере просидишь.
Она повернулась к Тарасу:
- А вы, гражданин, на кухню пройдемте. Там свет ярче. Будем казенные грамоты сверять.
Не дожидаясь ответа, Фаина развернулась на войлочных подметках и быстро вышла в длинный коридор.
- Стой, зараза! - рявкнул Тарас и бросился следом. Илья, растерянно выругавшись сквозь зубы, метнулся за ним.
Алевтина Савельевна осталась одна. Поясницу снова прошило колючей болью, но оставаться на топчане было гибелью. Сквозь полуоткрытую дверь доносился нарастающий гул коридора: хлопали двери комнат, шлепали тапочки соседей, и над всем этим стоял резкий, командирский голос Фаины, звучавший из кухни в конце крыла.
Женщина опустила босые ступни на ледяной пол. Превозмогая сухую резь в суставах, она сползла с матраса на колени. В углу комнаты стоял старый фанерный шифоньер, закрытый на навесной почтовый замок. Там, на верхней полке, под стопкой старых наволочек, лежали настоящие документы: свидетельство на земельную собственность, кадастровый план с планом межевания и технический паспорт на птичник с отметкой БТИ. Если Тарас сообразит пойти на силовой взлом, он выломает фанерную филенку одним ударом каблука.
Алевтина вцепилась руками в ножку тяжелого чугунного табурета, стоявшего у кровати, и на четвереньках потащила его по полу к шифоньеру. Металл глухо скреб по крашеной доске. Женщина привалилась спиной к дверце шкафа, подтянула чугунные ножки вплотную к деревянной планке и намертво заклинила ими створку, уперевшись пятками в выступ плинтуса.
В конце коридора тем временем разгорался настоящий бой.
В общей кухне общежития капала вода в раковину и шумела старая вентиляция. Под потолком на засиженном шнуре качалась яркая матовая лампа, заливая резким светом шесть облупленных раковин и два ряда черных газовых плит.
Фаина Игнатьевна разложила листы на оцинкованном разделочном столе и методично водила сухим желтоватым ногтем по машинописным строчкам.
- Так, - Фаина постучала ногтем по листу. - «Акт выездной проверки межрайонного земельного контроля».
Она обвела взглядом соседей:
- Номер тридцать два дробь бис. От какого числа бумага? От вчерашнего четверга?
Тарас навис над ней, уперев кулаки в бока, тяжело и шумно сопя. Полушубок его распахнулся, на лбу блестели капли пота.
- Отдай бумаги по-хорошему, - зарычал Тарас. - Не твое дело, бабка.
Он навис над столом:
- Сын согласен, мать лежит пластом и не соображает. Все равно через суд сделку утвердим!
- Недееспособная? - Фаина смерила его взглядом. - Освидетельствование на руках есть? Или сам себе судья?
Она повернулась к двери:
- Илюша, подойди ближе. Полюбуйся, что подельник напечатал.
Илья жался к дверному проему кухни, не решаясь переступить порог. Из соседних дверей уже выглядывали жильцы: слесарь Петро в застиранной рабочей майке, две фабричные девчонки из сорок четвертой комнаты, баба Клава в байковом халате с накинутой на плечи шалью. Секция терпеть не могла придирок Фаины, но перед ее въедливой ревизорской хваткой пасовали даже контролеры горгаза.
- Гляди сюда, - Фаина прижала палец к углу листа. - Печать: «Районное управление сельского хозяйства».
Она окинула кухню взглядом:
- Управление ликвидировали прошлой осенью! Сейчас это департамент имущественных отношений.
Она шагнула к Тарасу:
- Где печать вырезали? Из сырой картошки или ластиком мастрячили?
По коридору прошел густой мужицкий смешок. Слесарь Петро шагнул в кухню, потирая небритый подбородок:
- Слышь, гражданин в полушубке. А ты вообще с какого района сюда прикатил? Документики твои глянуть бы.
Тарас дернулся, лицо его пошло темными пятнами. Он понял, что юридический нахрап захлебнулся на корню. Одним резким движением он сгреб липовый акт со стола, скомкал его в толстом кулаке и сунул в карман.
- Грамотные нашлись, - процедил Тарас, глядя исподлобья. - Будет по-другому.
Он схватил парня за рукав:
- Илья, где оригиналы документов? Свидетельство на собственность где?
- В комнате, в шифоньере, наверное, - пробормотал перепуганный Илья, пятясь спиной в коридор. - Мать все бумаги там держала, в коробке из-под обуви.
- За мной! - Тарас грубо пихнул парня в плечо и тяжелыми шагами двинулся по коридору обратно к сорок второй комнате.
- Петро, держи его! - крикнула Фаина, хватая с подвесной полки у плиты тяжелый алюминиевый половник. - Грабят средь бела дня!
Тарас с размаху влетел в комнату Алевтины Савельевны и остолбенел у порога.
В полумраке, слабо освещенном уличным фонарем сквозь заледеневшее стекло, на полу сидела старая женщина. Спиной она намертво подпирала дверцу шифоньера, обхватив обеими руками чугунные ножки тяжелого табурета. Седые пряди выбились из-под платка, губы были сжаты в узкую полоску, а в глазах не было ни страха, ни мольбы. Только глухая, вековая крестьянская злость.
- Пошел вон, - раздельно сказала Алевтина. - Не для таких шакалов мы с мужем всю жизнь горбы ломали.
- Бабка, пусти по-хорошему, руки оторву! - Тарас шагнул вперед, наклоняясь, чтобы сдернуть ее пальцы с чугуна.
В этот самый момент за окном ослепительно полыхнуло трескучим светом. Раздался глухой хлопок, словно разорвало толстый брезент на ветру. Магистральный провод на столбе у трансформаторной будки не выдержал тяжести налипшего льда и рухнул в сугроб.
Свет в комнате, на кухне и во всем коридоре крыла мгновенно погас. Общежитие провалилось в глухую, ледяную тьму, нарушаемую только бешеным свистом метели за рамами.
- Твою мать! - рявкнул Тарас, споткнувшись в темноте о брошенный валенок и ударившись коленом об угол стола.
В дверях вспыхнул узкий, ослепительно белый луч карманного фонаря.
- Стоять на месте! Всем оставаться там, где стоите! - раздался густой, простуженный старческий бас.
В световом круге возник невысокий сутулый мужчина в мокром брезентовом плаще поверх застиранного медицинского халата, с тяжелым кожаным чемоданом неотложки в руке. Следом за ним в комнату протиснулась Фаина Игнатьевна со свечным огарком, прилепленным к треснувшему чайному блюдцу.
- Доктор Морозов, - объявила Фаина, поднимая огонек свечи. - Любуйтесь, Семен Андреевич.
Она указала на Тараса:
- Вызов к больной с радикулитом, а граждане устроили налет с вымогательством.
Дежурный врач поликлиники сердито сопнул носом, водрузил чемодан на край стола и навел яркий луч фонаря прямо в перекошенное лицо Тараса.
- Так. А это еще что за гражданин в овчине? Вы кем пациентке приходитесь? Родственник? Опекун?
- Я... я представитель по поручению, - начал сбиваться Тарас, заслоняя глаза ладонью от слепящего света. - Мы документы семейные оформляем. Дело добровольное.
- Документы? - Морозов шагнул вплотную к перекупщику. - Лицо как свекла, давление за двести шпарит.
Врач посветил фонариком в зрачки Тараса:
- Одышка со свистом, инсульт хотите заработать? А ну-ка, дыхните!
Он покачал головой:
- Интоксикация и возбуждение. Фаина, готовь магнезию, оформим гражданина в стационар. Кубиков десять толстой иглой!
Петро, стоявший в коридоре за спиной врача вместе с двумя соседями, одобрительно заржал:
- Давай, доктор, коли! У меня и груша резиновая в сарае припасена, со времен стройбата осталась, на три литра емкости!
Тарас попятился к открытой двери, судорожно нащупывая руками косяк. Вся его наглая, приблатненная уверенность слетела без следа. Он понял, что в этом темном, холодном, вытертом коридоре городские схемы нахрапа не работают вовсе. Здесь жили люди, привыкшие считать каждую копейку и знавшие, как вставать стеной против любого чужака, даже если по утрам они лаялись из-за немытой сковородки.
- Психи! - прохрипел Тарас, отталкивая Петра с дороги. - Черт с тобой, Илья!
Он выскочил на площадку:
- Сам выгребай из долгов, ко мне больше не суйся!
Его тяжелые шаги торопливо загремели вниз по бетонным ступеням. Через минуту во дворе надсадно взвыл мотор легковой машины, заскрежетали по ледяной корке шины, и полосы фар скользнули по потолку комнаты, растворяясь в серой метельной круговерти.
- Утек, паразит, - доложил Петро, заглядывая в комнату. - Да далеко не уедет.
Слесарь сплюнул:
- На развилке фура поперек дороги легла, трассу закупорили. Будет в сугробе до рассвета куковать.
В комнате стало тихо.
Доктор Морозов подошел к Алевтине Савельевне, аккуратно взял ее под мышки и вместе со слесарем осторожно поднял с пола, пересадив на топчан.
- Что же вы не бережетесь, голубушка, - покачал головой врач, открывая замки чемодана. - С воспалением корешков на полу сидеть.
Он достал ампулу:
- Потерпите немного, сейчас блокаду сделаем.
Укол подействовал через несколько минут. Жгучая, тяжелая волна разлилась по крестцу, вытесняя пульсирующую боль. Алевтина Савельевна перевела дух, поправила съехавший платок и тяжело посмотрела на сына.
Илья стоял у порога, вжавшись спиной в фанерную дверь. Куртка его была расстегнута, плечи опустились, руки бессильно висели вдоль бедер. В тусклом пламени свечи лицо его казалось серым, как мокрая штукатурка.
- Мам, - пробормотал Илья, не поднимая глаз. - Ты же знаешь, сколько за фургон платить.
Он судорожно вздохнул:
- Если машину отберут, меня с базы выпрут.
Алевтина Савельевна молчала долго. За окном не унимался шквал, царапая стекло замерзшими ветками тополя. Доктор Морозов тихо укладывал пустые ампулы в железную коробку, а Фаина Игнатьевна замерла у стола, скрестив сухие руки на груди.
- Подойди сюда, - наконец произнесла мать.
Илья нерешительно сделал два шага вперед.
- Ключ от этой комнаты положи на стол.
- Мам...
- Ключ положи, кому сказано.
Сын полез в глубокий карман штанов, вытащил тяжелую связку на проволоке, с трудом отцепил один латунный ключ и положил его на клеенку рядом со свечным блюдцем. Металл звякнул о стекло.
- Завтра утром, - медленно, выговаривая каждый слог, сказала Алевтина Савельевна, - позвонишь в свою контору. Скажешь, что сорок тысяч рублей я тебе выдам. У меня на книжке лежат, от осенней продажи птицы припасенные. Снимем до копейки.
Илья вскинул голову, в глазах мелькнула слабая надежда:
- Мам, а остальные? Там же восемьдесят четыре тысячи насчитали...
- А остальные заработаешь, - отрезала мать.
Голос ее звучал сухо, без гнева, но с тяжелой силой:
- В марте на хутор поедешь. Будешь птичники вычищать и мешки таскать.
Она взглянула сыну в лицо:
- Своим потом долг закроешь. А если еще хоть одного волка приведешь землю делить, забудешь дорогу сюда навсегда. Понял?
Илья шмыгнул носом, торопливо кивнул и хрипло выдавил:
- Понял, мам.
- А теперь иди вниз к дежурному вахтеру. Там внизу у входа топчан стоит старый, перекантуешься до утра. В эту комнату ты сегодня больше не зайдешь.
Парень постоял еще несколько секунд, словно надеясь, что мать остынет и окликнет его, но Алевтина Савельевна отвернулась к вытертой крашеной стене. Скрипнула половица, шаги сына удалились по коридору и затихли на лестнице.
Доктор Морозов защелкнул замки чемодана, спрятал фонарик в карман плаща и негромко тронул Фаину за плечо:
- Пойдем, ревизия, - доктор тронул Фаину за плечо. - У меня два вызова в шестом подъезде, пока не завалило.
Он кивнул Алевтине:
- Пациентке спать положено. Утром участковая зайдет, проверит.
Когда дверь за врачом закрылась, в комнате остались только двое.
Фаина Игнатьевна подошла к шифоньеру, с глухим скрежетом подтянула чугунный табурет обратно к столу, сняла обугленный нагар со свечного фитиля кончиком деревянной линейки и тяжело опустилась на сиденье.
- Жестко ты с ним обошлась, - негромко сказала она. - Единственный ведь сын-то.
- Единственный, - согласилась Алевтина. - Потому и жестко. Был бы чужой балбес, плюнула бы.
Она помолчала:
- А он мой. Если слабину дать, человеком не станет, будет под чужими заборами шакалить.
Фаина помолчала, глядя на желтый язычок пламени.
- На своей шкуре знаю, каково это, - глухо произнесла Фаина.
Голос ее потерял металлический лязг, стал сухим:
- По молодости родная сестра из родительской квартиры выставила. Прибежала в слезах, племяннику на взнос не хватало.
Она сжала сухие пальцы:
- Я подписала отказ от доли, дура набитая. Думала, родная кровь не бросит.
Она покачала головой:
- Через месяц замки сменили, а пожитки в коробках к этому общежитию вывалили. С тех пор зарок дала: никому спуска не давать не по закону.
Она посмотрела на свечу:
- Потому и акты строчу. Знаю, как быстро человек в зверя превращается, если забора нет.
Алевтина Савельевна осторожно повернулась на бок. Спину приятно и глубоко ломило от лекарства, простыня согрелась.
- Спасибо тебе, Игнатьевна. По-соседски, от души спасибо.
- Ладно, разохалась, - соседка поднялась, одернув передник. - Соседи мы или чужие.
Она подошла к окну:
- Ты ответь: на хуторе гуси до завтра дотерпят?
- Дотерпят. Я им зерна с запасом насыпала. Только поилки перемерзнуть могут, если мороз к утру прижмет.
Фаина Игнатьевна задумчиво потерла сухой подбородок:
- Завтра грейдер дорогу расчистит, - сказала Фаина. - С первым автобусом вдвоем поедем.
Она достала баночку с мазью:
- Я у тетки в деревне росла, птичий уход помню. Накормим стадо, лед собьем.
Она шагнула к топчану:
- А спину сейчас еще раз разотру, чтобы завтра держалась на ногах.
Она взяла со стола латунный ключ, оставленный Ильей, и спрятала его в глубокий карман передника:
- Ключ пока у себя подержу, - Фаина спрятала латунный кругляк в карман. - От греха подальше.
Она взяла эмалированную кружку:
- Пойду на кухню, ковш на газ поставлю. Мяты заварим, в сон потянет.
Дверь тихо затворилась, отрезав комнату от коридорного шума.
Алевтина Савельевна закрыла глаза. За стеклом все так же бесновался ледяной шквал, но в комнате было тепло и сухо. Страх перед немощью, перед чужой жадностью и старческим одиночеством отступил, растворившись в глубоком согревающем тепле аптечной мази. Земля осталась за ней. А рядом оказался человек, с которым не страшно было встретить самую лютую зиму.
Бывает так в жизни: живешь рядом с человеком годами, сталкиваешься на лестничной площадке, здороваешься сквозь зубы и думаешь про него самое недоброе. Мол, злая, въедливая, вечно всем недовольная баба, которой только дай повод чужую кровь попортить да кляузу составить. А придет настоящая беда, отвернутся те, за кого жизнь была положена, и именно эта чужая, неудобная соседка встанет в дверях насмерть. Не ради денег и не ради сладкой похвалы, а просто потому, что по совести жить привыкла.
А в вашей жизни случалось так, что помощь приходила от того, кого все вокруг считали заклятым врагом? Напишите об этом в комментариях, мне важно знать ваше мнение. И подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые жизненные истории.