«Пиши по собственному, пока не нашли недостачу»: начальница выживала меня перед пенсией, но просчиталась на одной накладной с медью
Приказ об увольнении уже лежал на столе лицом вниз, а в кабинете сидела молодая девица и перекладывала мои папки.
Я остановилась на пороге. На моем стуле, подогнув под себя ногу в мягком кроссовке, сидела незнакомая девица с надутыми губами и водила наманикюренным ногтем по рабочему экрану. На краю тумбы стояла чужая кружка с присохшим чайным пакетиком, а плотные картонные скоросшиватели с надписью «Шинопровод медный. Приход» были бесцеремонно сдвинуты на самый край, прямо к мусорной корзине.
- Ты кто такая? - спросила я, не снимая теплой рабочей куртки.
Девица даже не повернула головы.
- Лисицына Стефания. Стажер. А вы вещи собирайте, мне велели кабинет освободить к началу смены.
- Какой стажер? - я шагнула к столу, сгребла чужие бумаги в сторону и перевернула белевший на полированной крышке лист.
Это был проект приказа. Моя фамилия - Румянцева Любовь Трофимовна, должность - старший контролер центрального материального склада электротехнического завода, а в графе оснований стоял жирный прочерк. Рядом лежал чистый бланк заявления на расчет по собственному желанию с приколотым желтым листком: «Подписать до обеда».
Дверь за спиной распахнулась без стука, и в комнату быстро, словно на коньках, влетела начальник отдела логистики Клара Родионовна Щеглова. Пальцы ее нервно сжимали пластиковый зажим папки-планшета, пуговицы на жакете были застегнуты наспех.
- О, Любовь Трофимовна, вы уже на месте? - Клара даже не поздоровалась, сразу перейдя на деловитый полушепот. - Стеша, выйди в коридор, попей воды у кулера. Нам с Любовью Трофимовной надо по-семейному поговорить.
Девица лениво поднялась, задев мыском край тумбочки, и выплыла за порог, громко хлопнув дверной ручкой.
- Какое еще заявление, Клара Родионовна?
Я положила ладонь на лист.
- Мне до пенсии два месяца. В своем вы уме?
- Вот именно поэтому, Люба, - Клара нависла надо мной. - Мы по-хорошему хотим. Без шума. Завод переходит на цифру, у Стефании профильный диплом.
Она постучала ногтем по экрану.
- А ты со штангенциркулем каждую отгрузку тормозишь.
- Я каждую плавку по ГОСТу сверяю!
Голос дрогнул, но я выпрямилась.
- По собственному писать не стану. Нет такого закона, чтоб перед пенсией выставлять.
Клара криво усмехнулась, с щелчком расстегнула пластиковый зажим и шлепнула передо мной скрепленные листы со свежими фиолетовыми оттисками.
- Закон? Тогда читай, - Клара шлепнула передо мной бумаги. - Вчера была инвентаризация. Сорок шестой и сорок седьмой барабаны пустые, меди нет.
Она ткнула пальцем в строку.
- Недостача на восемьсот сорок тысяч.
У меня внутри все похолодело, но лицо осталось спокойным. На складе тяжелого проката сорок шестой и сорок седьмой деревянные барабаны стояли в тупиковом пролете под брезентом столько, сколько я себя помнила на этом заводе.
- Какая ревизия без материально ответственного лица? - глухо спросила я. - Где приказ под роспись?
Я сдвинула бумаги.
- Где акт вскрытия пломб и подписи понятых?
- Акт в бухгалтерии, - Клара пододвинула мне ручку. - Подписывай по собственному.
Она усмехнулась.
- Или акт ляжет Воропаеву, а оттуда - в органы. Статья за растрату. Судимость на старости лет нужна?
Она блефовала. Нагло, торопливо, рассчитывая на бабий испуг и растерянность пожилого человека. Но она забыла, что я вела этот склад с тех времен, когда сама Клара еще бегала по цехам простой учетчицей.
Я молча протянула руку, взяла со стола свой рабочий инструмент - латунный контрольный пластинчатый щуп-калибр с заводской гравировкой «ЭТЗ-1» и сточенным уголком, опустила его в глубокий карман рабочего халата. Затем выдвинула нижний ящик тумбы, достала личный прошнурованный журнал учета рекламаций и сунула его туда же, прижав локтем.
- Пугай молодых на проходной, Клара Родионовна, - спокойно ответила я. - Акт ваш шит белыми нитками. И пальцем к этому заявлению не прикоснусь.
- Ах так?
Начальница выдернула из моего кармашка электронный пропуск.
- В ангары вход закрыт. Ключи на стол и марш в отдел кадров. Сама виновата.
Она забрала связку ключей с латунной биркой, но главный журнал я уже успела спрятать под халат, поэтому ее торжествующий жест выглядел половинчатым.
В коридоре возле кулера скучала Стефания. В руках у девицы болталась мягкая тканевая лента в мелкий цветочек - обычный швейный сантиметр.
- Тетя Клара, - протянула стажерка, жуя резинку, - там кабель толстый, как его мерять?
Она помахала лентой.
- Сантиметр не сходится, а в компьютере написано штуками считать.
- Помолчи пока, Стеша, - огрызнулась Клара, зло подталкивая меня плечом к лестничному пролету. - Иди на рабочее место, привыкай.
Я спустилась на второй этаж заводоуправления, где скрипели старые паркетные доски. В отделе кадров за высокой дубовой стойкой сидел ведущий специалист Лукин - сухопарый мужчина с серым лицом, никогда не смотревший в глаза собеседнику. Увидев меня, он даже не шелохнулся, будто бумага для меня была заготовлена еще со вчерашнего дня.
- Любовь Трофимовна, вам предписание, - Лукин подвинул лист через барьер. - Объяснения по недостаче. Срок два рабочих дня. Распишитесь.
- Акт ревизии где? - потребовала я. - Без акта никаких объяснений давать не стану.
- Акт находится у председателя комиссии, у Щегловой, - деревянным голосом пробубнил кадровик. - Моя обязанность - вручить требование. От подписи отказываетесь? Составим акт об отказе при свидетелях.
- Не дождетесь.
Я взяла ручку и твердо вывела на бланке отказ от признания недостачи с требованием повторной комиссии в моем присутствии. Поставила роспись и придвинула лист кадровику:
- Ставьте входящий штамп на моем экземпляре. Сейчас же.
Лукин скривился, как от кислого лимона, но спорить не решился. Металлический штамп с глухим стуком опустился на мою копию.
- Зря упорствуете, Трофимовна, - негромко обронил кадровик, возвращая бумагу. - Щеглова вопрос с генеральным закрыла, Лисицыну уже приняли.
Он опустил глаза.
- Все равно выдавят, только с волчьим билетом.
- Поглядим, чья возьмет, - отрезала я и зашагала к выходу.
Первый шаг провалился. Кадровики послушно выполняли указания логистики, а генеральный директор Воропаев, судя по всему, подписал распоряжение машинально, поверив служебной записке своей начальницы склада.
Я вышла во внутренний двор завода. С реки тянул промозглый сырой ветер, срывая с тополей редкую бурую листву. Впереди темнели тяжелые металлические ангары центрального материального склада. Возле дальней погрузочной эстакады стояла чужая длинномерная фура с серым тентом и заляпанными грязью номерами соседней области. Дизельный двигатель грузовика глухо рокотал на холостых оборотах, выплевывая в холодный воздух струи серого выхлопа.
Внутри у меня все насторожилось. Если на складе вскрылась недостача почти на миллион рублей, территорию ангара должны были опечатать до приезда ревизоров и заводской службы безопасности. Зачем подгонять наемную пустую фуру к дальнему тупику в самый разгар утренней смены?
Я сунула руку в карман халата и сжала латунный щуп. Пальцы нащупали знакомые насечки и сточенный край пластины. Память у меня была старой закваски, цепкая, приученная помнить каждый приход металла за долгие годы работы.
Сорок шестой и сорок седьмой барабаны. Тяжелый силовой бронированный кабель крупного сечения с медными жилами. Эта партия пришла на завод в ту осень, когда Щеглова еще сидела рядовым диспетчером на приемке неликвидов. Тогда самарский кабельный завод пригнал нам целый железнодорожный вагон продукции с грубым технологическим браком изоляции. Внешний полимерный чулок трескался при малейшем изгибе, но сама медная жила внутри была чистейшей электротехнической марки М1. Завод тогда выставил поставщику жесткую рекламацию, деньги предприятию вернули в полном объеме, а дефектные барабаны оставили на ответственное хранение без права списания, присвоив им сдвоенный временный номенклатурный номер.
Если Клара оформила эти барабаны как украденные, куда она денет двенадцать тонн первосортного цветного металла?
Ответ был ясен как день. Она собиралась вывезти кондиционную медь прямо сейчас под видом сметного полимерного мусора или отходов производства, свалив уголовную недостачу на меня, а на освободившееся место посадить послушную племянницу, которая распишется в любых фальшивых накладных.
Но чтобы доказать директору подлог, одних моих слов было мало. Мне нужен был первичный документ. Не электронная выгрузка из базы, в которой Щеглова могла затереть любую строчку, а старый бумажный акт рекламации с синими штампами заводской лаборатории.
Я повернула за угол главного корпуса и спустилась по узким цементным ступеням в цокольный этаж заводоуправления, где размещался архив технической и учетной документации.
В полуподвальном помещении было тихо и прохладно, тускло светила дежурная лампа. За массивным столом под металлическим абажуром сидела архивариус Екатерина Семёновна - баба Катя, помнившая еще послевоенное строительство первых цехов. Перед ней на расстеленной газете стояла пол-литровая банка с крепкими солеными груздями.
- Катя, здравствуй, - я подошла к перегородке. - Нужен фонд шестого цеха. Складские журналы за самарскую поставку. Помнишь брак по кабелю?
Баба Катя медленно подняла глаза и с шумом положила на тарелку вилку:
- Не положено, Трофимовна. Щеглова звонила недавно, строго-настрого велела тебе никаких папок на руки не давать. Сказала, ты отстранена от проверки.
- Катя, меня по статье выгнать хотят. С недостачей на миллион рублей. На старости лет воровкой сделать.
Старуха замерла, сдвинула брови, оглянулась на массивную железную дверь архива и сердито стукнула сухим кулаком по столу:
- Совсем стыд потеряли... - старуха сердито стукнула кулаком по столу. - То базы зависнут, то флешки в супе утопят, а человека сожрать - раз плюнуть.
Она кивнула вглубь зала.
- Третий проход, дальний стеллаж внизу. Ищи сама, я старая, ничего не видела.
Я протиснулась между высокими деревянными полками, заставленными тяжелыми связками дел. На нижней полке в самом углу стоял ящик, наглухо закрученный ржавой упаковочной лентой. Голыми руками ее было не сорвать.
Я достала из кармана свой латунный щуп, уперлась его прочным сточенным уголком под металлическую скобу, навалилась всем телом - проволока со скрипом лопнула. Внутри ящика аккуратными стопками лежали бухгалтерские сшивы в плотных серых обложках.
Я быстро листала пожелтевшие плотные страницы. Вот она. «Ведомость рекламационного переучета цветного проката. Партия сорок два - дробь - восемь».
Я развернула сложенную втрое синьку. На обороте третьего листа четким чертежным почерком значилось: «Барабаны силовой жилы № 46 и № 47 признаны дефектными по изоляционному слою, переведены на ответственное хранение без права промышленной утилизации, присвоен номенклатурный литер «Б-М1». И внизу стояли три подписи: начальника технического контроля, главного инженера и диспетчера входного учета - Щегловой К.Р.
Клара сама лично еще до своего повышения принимала эту партию как кондиционный металл с дефектом оболочки. В современной программе она просто удалила букву «Б», превратив сортовой медный кабель в пустое место, а на бумаге ее подпись стояла несмываемыми чернилами.
Я сфотографировала страницу на телефон, затем аккуратно сложила оригинальный лист ведомости во внутренний карман под халат, закрыла крышку ящика и вышла к выходу.
- Спасибо, Катя, - шепнула я у двери.
- Беги, Трофимовна, - не поворачиваясь, отозвалась старуха, накрывая банку марлей. - На эстакаде погрузчик завыл, грузят уже твое добро.
Сердце стучало в висках. Я выскочила из подвала на улицу.
Возле эстакады тяжелого склада кипела работа. Автопогрузчик поднимал на широких вилах массивный деревянный барабан с обломанными досками обшивки. Рядом с распахнутым задним бортом фуры стояла Клара в длинной дутой куртке и нервно размахивала путевым листом перед носом водителя. Тут же вертелась Стефания, пытаясь прилепить на деревянную щеку барабана бумажный листок со штрихкодом.
Я прибавила шагу, переходя на тяжелый шаг.
- Стоять! - крикнула я, подходя к эстакаде. - Глуши двигатель!
Водитель погрузчика нажал на тормоз, машина замерла с поднятым на метр грузом. Клара резко повернулась, лицо ее исказилось:
- Ты что тут забыла? Тебе доступ закрыт! Стеша, беги на первый пост, зови охрану!
- Не смей грузить, - я встала прямо перед радиатором погрузчика. - Это сорок шестой барабан. На него нет акта списания в утиль.
- Акт у меня в руках! - Клара потрясла планшетом. - Это полимерные отходы на переработку.
Она повернулась к погрузчику:
- Поднимай и ставь в кузов! Она уволена со скандалом!
- Слышь, Родионовна, я в грехи встревать не нанимался, - водитель заглушил мотор. - Разберитесь сначала. Трофимовна говорит стоять - я с места не сдвинусь.
- Я тебя без премии оставлю! - сорвалась на крик Клара. - Стефания, пулей на КПП!
Девица на высоких каблуках неуклюже припустила по бетонным плитам в сторону ворот.
Времени не оставалось вовсе. Через несколько мгновений прибежит заводская охрана, меня выволокут за забор, фуру опломбируют и выпустят, а к вечеру чистую медь сдадут на нелегальный лом.
Я развернулась и побежала к весовой платформе, где в застекленной деревянной будке сидел старший кладовщик Прохор Лукич Корноухов - грузный, седой старик в широком брезентовом фартуке.
- Лукич! - я толкнула дверь будки, с трудом переводя дух. - Перекрывай выезд. Фуру выпускать нельзя ни в коем случае.
Корноухов медленно поднял голову от журнала взвешивания:
- Чего разошлась, Трофимовна? Щеглова документы принесла на вывоз кабельной оплетки и полимерного смета. Десять тонн заявлено по накладной.
- Какая оплетка, Лукич?!
Я ткнула пальцем в снимок на телефоне.
- Там сорок шестой и сорок седьмой барабаны! Чистая медь под видом мусора! Она металл налево гонит!
Прохор Лукич прищурился, вгляделся в снимок, затем повернулся к выезду на приближающийся грузовик, который, взревев мотором, уже тяжело наползал передними скатами на металлические плиты весов.
Механический указатель весов на стене будки дернулся, пополз вправо и со звоном замер далеко за отметкой в шестнадцать тонн.
- Вот оно как, - крякнул Лукич. - Заявлено десять тонн, а давит на шестнадцать.
Он усмехнулся в бороду:
- Стружка у нее полимерная. С чугунным весом, видать.
- Опускай шлагбаум, Лукич! - потребовала я.
- Не положено, Трофимовна, в накладной директорская подпись, - старик покачал головой, но рука его легла на рубильник. - Но весы, похоже, замкнуло.
Он хитро прищурился:
- Авария по питанию. Бывает же такое?
Он с силой рванул вниз рукоять рубильника, и светящееся табло весов мгновенно погасло.
Фура встала прямо на весовых плитах, намертво перегородив единственный выезд с территории завода. Из кабины выскочил злой водитель-дальнобойщик и принялся орать, колотя кулаком по дверце. Следом прибежала запыхавшаяся Клара, а за ней спешили двое охранников в служебной форме с резиновыми палками.
- Корноухов, открывай ворота вручную! - сорванным фальцетом кричала начальница склада, стуча кулаком в стекло будки. - Вы с ума сошли? Срыв отгрузки стратегического предприятия! Я вас обоих под трибунал подведу!
- Платформа обесточена, Клара Родионовна, - спокойно ответил в приоткрытую форточку Лукич, не двигаясь с места. - Инструкция номер восемь: при отказе весового терминала выпуск тяжелого транспорта категорически воспрещен. Ждем дежурного электрика.
- Я сама барьер подниму! - Клара кинулась к противовесу шлагбаума, но в этот момент к весовой с визгом покрышек подкатила директорская машина.
Дверца распахнулась, и на бетон вышел генеральный директор Ростислав Платонович Воропаев. На нем было темное строгое пальто без шарфа, лицо казалось серым от усталости, а густые брови были сердито сдвинуты.
- Что за базар на центральном выезде? - директорский голос прогремел над платформой, и водитель фуры сразу замолчал, опустив руки. - Почему грузовик перегородил весы? Щеглова, вы мне только что доложили, что вывоз мусора идет по графику!
Клара мгновенно изменилась в лице: плечи ее согнулись, в голосе появилось слезливое, заискивающее звучание:
- Ростислав Платонович! ЧП! - затараторила Клара, подбегая к машине. - Румянцева с кладовщиком сорвали выезд!
Она ткнула в меня пальцем:
- У нее недостача на миллион, она в невменяемом состоянии саботирует отгрузку! Я вызвала охрану!
Воропаев перевел тяжелый взгляд на меня.
- Любовь Трофимовна. Вы всю жизнь на этом заводе. Что вы тут устроили за два месяца до пенсии? Решили напоследок дверью хлопнуть и статью себе заработать?
Вокруг стояла мертвая тишина. Охранники переглядывались, Стефания с надменным видом достала телефон, явно собираясь снимать мой позор.
Это был тот самый момент, когда решалось все.
Я шагнула вперед, обошла Клару и встала перед директором.
- Ростислав Платонович, - я шагнула к директору. - Я без накладной болта не выпустила. В кузове двенадцать тонн сортовой меди на четыре миллиона.
Я кивнула на фуру:
- А по бумагам Щегловой отсюда вывозят полимерный мусор на сорок тысяч.
Клара побелела:
- Это вранье! Бред обиженной пенсионерки! Там списанные отходы!
- Срывайте пломбу и вскрывайте тент, - твердо сказала я директору. - Если там окажется мусор - я прямо сейчас напишу признание в растрате и сама сяду в патрульную машину.
Воропаев посмотрел на побелевшую Клару, затем на меня.
- Лукич, - бросил директор. - Лом неси.
Корноухов с готовностью вынес из будки тяжелый монтажный лом. Директор лично подошел к борту грузовика, сбил пластиковую номерную пломбу и откинул брезент. В полумраке кузова тускло темнели массивные деревянные щеки сорок шестого кабельного барабана.
- Ну? - обернулся Воропаев. - Обычный дефектный кабель. Вся внешняя оболочка в глубоких трещинах, я сам это вижу. Это неликвид.
- Это не неликвид, Ростислав Платонович.
Я поднялась на подножку в кузов, достала из кармана латунный щуп с гравировкой и сточенным краем с силой поддела растрескавшийся полимер.
Толстый пластиковый чулок с треском лопнул и сполз в сторону, обнажив массивную, плотную жилу из чистейшей, ослепительно яркой меди.
Я вставила калибровочную прорезь щупа в зазор между жилами - инструмент вошел плотно, без малейшего зазора, идеально по заводскому допуску.
- Замерьте сами, - я протянула директору архивный лист. - Партия сорок два дробь восемь. Брак был только по оболочке, жила чистая.
Я показала на подпись:
- Вот акт тех лет с подписью Щегловой. Она знала это и повесила недостачу на меня, чтобы украсть медь.
Воропаев взял пожелтевшую бумагу, быстро пробежал глазами по чертежным строчкам и уставился на четкую подпись внизу страницы.
Клара попятилась назад, губы ее задрожали:
- Ростислав Платонович... это недоразумение... - Клара попятилась. - Это Стефания перепутала артикулы в базе! Первый день в программе!
Она всплеснула руками:
- Выбрала не ту строчку, я сама только сейчас увидела!
- Стефания? - директор ледяным взглядом смерил испуганную стажерку, которая торопливо прятала телефон в карман. - Стефания в ту пору эту ведомость подписывала? В средней школе, получается?
Над весовой платформой повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как шумит ветер в проводах.
- Охрана, - глухо произнес Воропаев, складывая лист. - Машину опечатать и в бокс. Водителя задержать до полиции.
Он посмотрел на побледневшую Клару:
- Щеглову с племянницей закрыть в кабинете, пропуска изъять, компьютеры опечатать.
- Ростислав Платонович, пощадите! - взмолилась Клара, пытаясь ухватиться за край директорского пальто. - У меня сын в институте, ипотека! Я все до копейки компенсирую!
- В прокуратуре расскажете про ипотеку, - отрезал Воропаев, брезгливо убирая руку. - Уведите их.
Охранники под локти повели всхлипывающую начальницу и растерянную стажерку в сторону заводоуправления. Водитель фуры, ругаясь вполголоса, полез в кабину отгонять грузовик.
Директор остался стоять у весовой будки. Он медленно повернулся ко мне, повертел в пальцах мой латунный щуп с выбитыми буквами «ЭТЗ-1» и протянул его мне.
- Держи, Трофимовна. Твой инструмент?
- Мой, - я взяла холодную пластину и опустила в карман.
- Спасибо за завод, - директор посмотрел мне в глаза. - Прости, что не вник сразу. Приказ об увольнении аннулирую.
Он помолчал.
- Назначаю тебя исполняющей обязанности начальника логистики с двойным окладом. Доработаешь с почетом или останешься, сколько захочешь.
Я посмотрела на пустую весовую платформу, на стены старых ангаров, на запертые чугунные ворота.
Где-то в глубине души должна была появиться радость. Торжество победы. Гордость за то, что утерла нос наглой начальнице. Но внутри была лишь холодная, глухая пустота.
Я вспомнила, как кадровик Лукин равнодушно отводил глаза, заранее зная о подставе. Как рабочие на складе молча смотрели в пол, боясь лишиться премий. Как сам генеральный директор подписал бумагу о моем увольнении не глядя, пока дело не коснулось прямых миллионных убытков.
Они не меня защищали. Они спасали свои кресла и годовой баланс.
- Нет, Ростислав Платонович, - тихо, но твердо сказала я. - В начальники я не пойду. И оставаться после срока не стану.
Директор удивленно вскинул брови:
- Почему? Обиду затаила? Я же по-человечески извинился. Премию квартальную выпишу в максимальном размере.
- Не в обиде дело, - я застегнула куртку. - Я всю жизнь верила, что мы завод держим. А для вас рабочий - просто строчка в табеле.
Я вздохнула.
- Имя я отмыла, металл сберегла. А оставаться здесь больше не хочу.
Воропаев помолчал, разглядывая асфальт под ногами, затем тяжело выдохнул:
- Твое право, Трофимовна, - выдохнул Воропаев. - Завтра зайди. Оформим пенсию по соглашению сторон с выплатой всех компенсаций за выслугу.
- Зайду, - кивнула я.
Через два дня я пришла на завод в последний раз.
В отделе кадров стояла идеальная тишина. Лукин, вежливо поднявшись со стула, обеими руками протянул мне трудовую книжку в плотной обложке. Все записи были внесены безупречно, с круглой печатью завода: «Уволена в связи с выходом на пенсию по старости. Объявлена благодарность генерального директора за безупречный многолетний труд».
Я расписалась в книге учета документов, спустилась в бытовку, сложила в холщовую сумку свои простые вещи: сменные туфли, кружку и старый блокнот в клеточку. Латунный пластинчатый щуп-калибр с гравировкой «ЭТЗ-1» и сточенным уголком лег на самое дно сумки - как память о всей моей трудовой жизни.
На проходной дежурил контролер. Он молча приложил мой разовый обходной талон к валидатору, и вертушка с мягким стуком провернулась, выпуская меня наружу.
Я вышла за тяжелые чугунные ворота завода «Энергомашкомплект».
На улице светило неяркое осеннее солнце, асфальт был сухим и чистым. В кармане лежала чистая трудовая книжка и пенсионное удостоверение. Позади остался грохот цеховых станков, пыль складских пролетов, чужая алчность и мелкая ложь. Впереди была тишина, покой и моя собственная, честно прожитая жизнь.
*
Вот так в жизни часто и случается: отдашь заводу всю молодость, а тебя перед самым порогом пытаются смахнуть как соринку, чтобы пристроить нужного человечка да еще и списать на тебя чужое воровство.
Любовь Трофимовна выстояла не ради начальственного кресла и не ради директорской похвалы. Она просто не позволила замарать свое имя и заставила считаться с рабочим человеком. И ее старый латунный щуп оказался сильнее всех фальшивых бумаг, потому что за ним стояла правда.
А как поступили бы вы на ее месте? Стали бы до последнего биться за правду и выводить начальство на чистую воду или махнули бы рукой и ушли, чтобы поберечь нервы на старости лет? Делитесь своим мнением в комментариях, мне важно знать, что вы думаете. И обязательно подписывайтесь на канал - здесь мы говорим о жизни честно и без прикрас.